по капле чужеродного бессмертья,
по дозе светотьмы, пустот и масла,
по островку стигматов безутешных,
по допингу пригубленного счастья.
Мы есть, как мотыльки на водопоях:
крылами без одежд и знаний лета,
приходим вне себя – уходим в море,
рождаем из земли – пускаем в небо.
Мы есть края, в которых нас не видно,
а если видно, то в глубинах сонных:
похожести на нечто из свободы
до миллиметров вдохов матерей.
Спроси меня о жизни – не отвечу:
меня склевал творец из одиночеств.
Я написала слишком много буков,
ещё одна здесь будет л и ш н е п е р в о й…
Длинные мысли, сжатые жизни,
вера лежком на готичной луне,
спрятаны смыслы сводником мира —
цвет люциферов планетных мощей.
Копи любви вдоль недосознанья,
мягкая опухоль грустной души,
я по тебе тоскую стихами,
я без тебя разрушаюсь в себе.
На высоте горбаты ответы:
не было встреч и не будет разлук,
я бесконечна в собственных чувствах,
и обтекаема личным табу.
Небо пророчит тайнами Кали,
уши устали ловить каламбур,
я у себя теряю дыханье,
я у себя бесполезная суть…
Канцелярит сверху мудрость,
бьёт по темечку мошка,
в окнах пляшет камасутра,
на земле лежит тоска.
Кошек тихое рычанье,
звон вечерний у стрижей,
голод в душах голубиных,
сны из глюков у бомжей.
Перебит закат хрустальный,
несерьёзный горизонт,
тьма в деревьях отдыхает,
трав поклон перед грозой.
Мир обманут тёмным цветом,
в лужах ночи зеркала,
фонарей торчки вопросов
растолстели на дрожжах.
Воздух пахнет свежим плачем,
дирижабли туч висят.
Выхожу в экстазе голой
под прелюдию дождя…
Заходи и ты в мой вечер,
будем трогать слёзы. Да?
Не готова менять эту жизнь на бессменное время,
пусть к душе прилипает смертельная пряность листвы,
пусть курчавый туман проникает под тёплую кожу,
пока Он ещё в силах включать все свои ночнички.
Не готова отдать эту жизнь за трилогию утра,
чтобы клоны моих одиночеств не знали имён,
чтобы плюшевость света нагрела промокшие ноги,
пока Он ещё может быть в нас безнадёжно влюблён.
Не готова бросать эту жизнь за беспутство свободы,
даже если мой путь не продлят за астральной каймой,
я готова быть в мире под тёмным игрушечным небом
с лёгким запахом ветра, где мною любим человек…
Голый вечер, молчаливый Будда,
рваная свобода на ветру,
я своё накалываю слово
на неразговорчивую тьму.
Глина небосиняя твердеет,
трын-трава в обёртке тишины,
смерть моя бессмертная мертвеет:
у неё тепло моё горит.
Человечьи гнёзда расставаний:
чувства улетают не на юг,
мир греховных чар недосягаем,
если у любви украден Ом.
Время разложило нас на леммы,
залатало в склеенные дни.
Я впадаю в медленную спячку
на изломе зыбкой пустоты…
Я помню нас дольше, чем мир помнит первый свой вдох среди ясельных звёзд да чёрный румянец ночей под ризой прозрачной вселенского поля. Мы знаем, что в каждом кромешном покое живёт белокурый старик,
пьёт чай бесконечный из блюдца сусального солнца и ест одинокую мысль,
его подбородок дрожит, как при первом рождении грома.
Запутаны коды, шлифуются смыслы, меняется мода любви – от глупой «вцветочек» улыбки до хлипких истерик «вплаточек».
В припадке печали мы пьём тот же чай, как поэты смотрим на море,
мотаем круги вокруг боли, и шпульки тоски втыкаем в швейные души,
но… всё же,
я знаю нас дольше, чем мир знает нас,
я помню – мы любим… Ты помнишь?
Мы дольше…
по утрам я ищу свои жизни
голубями убитые соколы
меняю любимые прихоти
на священные тихие осени
а по ним да внутри как нарочно
колобродит туда и обратно
воспалёнными веками солнце
и любовная недостаточность
лип засохших унылые тайны
руки ломит у завязей тверди
не хочу я с тобою прощаться
не хочу чтобы «былонебыло»
зёрна серые собраны манной
смех земли у влагалищ дзынькает
Читать дальше