Очень раннее утро в холодных испаринах,
день озябший случайным прохожим появится
и пройдёт стороной, подворотнями старыми,
повторяя какую-то прежнюю матрицу.
И остынет куда-то темно ускользнувшее
счастье просто вдыхать тебя медленным вечером,
прикасаться, твой пульс словно музыку слушая
и считая себя кем-то свыше отмеченным.
Вдруг останется где-то в осенней неясности,
как струной натянувшейся тонко вибрируя,
моросящими звуками дробно несвязными
разорвётся на линию мелко-пунктирную.
Чтобы было на сердце пустынно и муторно,
от того, что безвинно, но все же потеряно,
от того, что раздельно проснулись наутро мы,
а еще накануне объятиям верили.
23.09.2013
Ты обозначь мне тенью линию разбега,
минуты тают и уже пора взлетать,
от напряжения подрагивают веки,
ведь так же глубока, как бездна, высота.
Взлетать и падать одинаково безумно,
лишь результат совсем не равнозначен в том,
в душе по-разному играют чувства-струны,
хотя обманывает каждый раз итог.
Но не сейчас, не здесь и не с тобою рядом.
Сейчас и здесь, с тобою, я неуязвим,
в объятиях от ветра ледяного спрятан,
спасён и отогрет дыханием твоим.
Мой вопрос – твой ответ, сверка уровней,
шаг за шагом создания унии,
поглощенье тепла, накопление
слов и чувства свободы для пленников,
состоящих в любви, словно в сговоре,
притирающих стыки двух норовов,
двух горящих желаний расплавиться
и свести всё в единую матрицу.
Мой вопрос – твой ответ, понимание
тонов сердца, перверсии, мании,
проникающих токов соития,
недоступного внешнему зрителю,
проходящего по-над обыденным,
много слышанным и много виденным,
не касаясь ни клеткою копоти
в полученье бесценного опыта.
Мой вопрос – твой ответ, обещание,
что с лихвою окупится тщание,
плоть насытив, откроется истово
основанье фрактально-ветвистое,
пронизав сложной вязью до смутного
и являя вдруг ясным, распутанным
то, что виделось гнутым, изломанным,
искажённым чужими канонами.
Прислушайся к мурлыканью кота
Прислушайся к мурлыканью кота,
он что-то потайное знает точно,
куда идут часы, замрут когда,
определив момент для многоточья.
И в этой недосказанности я
почти раздетым пред тобой предстану,
готов для ласк твоих и для битья,
на всё, чтоб только быть тебе желанным.
Ты знаешь, как нестоек запах снов,
как эфемерен звук сердцебиенья,
он может, смолкнув, не начаться вновь,
живое обратив в подобье тени
одним намёком на иной расклад,
одним, но отвергающим движеньем,
и всё – иссякнет жизненность тепла,
мелькнёт в зрачках кошачьих отраженьем.
Это просто слова и всё же открываю себя послойно,
капиллярную сеть под кожей, коды доступа, эрозоны.
Но пульсациями, волнами точки-бабочки бифуркаций
изменяют всё между нами, заставляя нас продолжаться
по спирали витками выше,
шифровать откровенность тенью.
Только каждое слово дышит
тем, что скрытно течёт по венам,
и в тех сумеречных приливах растворяются соль и горечь,
ревность плавится молчаливо. В них таится немое море,
что порою и сквозь преграды размывает условность суши
с небреженьем к её диктату и с желанием всё разрушить,
чтобы слиться с другим таким же,
только спящим в иных широтах,
но составом и телом ближе,
чем под боком сопящий кто-то,
чем лагуны, проливы, бухты
красотой выше верхней планки,
слиться с морем такой же смуты
внешней синью и тьмой изнанки.
Невозможность напиться свободой, как жажда в степи,
обжигает и сушит полынным настоянным ветром,
лишь под утро мне губы как свежей росой окропит
улетающий сон с тонким запахом лаймовой цедры.
Это ты поцелуем коснулся, прижался щекой,
разбудил, растревожил запретные жгучие волны,
проникаешь ты током послойно в меня глубоко,
я пропитан тобою, повязан, как сетью невольник.
Словно море свободы бурлит молодое вино,
только жажду свою утолить я могу лишь тобою.
Запах лайма, роса на губах и полынный степной
ветер в утренних снах хоть чего-то на свете, да стоят,
остальное неважно, я тысячу разных свобод
отдавал, отдаю и меняю на разные плены,
но на деле лишает свободы меня и зовёт
только твой поцелуй, острым током текущий по венам.
Читать дальше