Михаил Анмашев - Стихопульсы

ветер также, как прежде, юн – в доказательство теорем,

севера, занесённые снегом, небеса белизной отражая,

тут спасаются только побегом, так устроено, дорогая.

Стены нет, отвернуться некуда, тут безмолвный, безмолвный пир,

и года, как повинность рекрута и слепящий, замёрзший мир,

в тех широтах нет толчеи; приглашённый, торосы кромсая,

и не ищет чужой колеи, так что поровну, дорогая.

Веселье в заснеженном зале – иное – снежной крупой в лицо,

что-то нежное, дорогое, заметённое заподлицо,

и раскапывая горы снега, землю вскладчину обнажая,

но не альфа, уже Омега, так записано, дорогая.

Звёзды падают, свет сжигая, по небрежности, вхолостую,

ветер тонкой рукой играя, из белого создаёт густую,

пересыщенную картину над торосами мёрзлых морей,

ветер дует упрямо в спину – вот и молится Назорей.

И торосы, как лица в профиль, отвернувшиеся на запад,

и смеющийся Мефистофель, приходящий всегда на запах,

и Слова на скалах, как геммы и Время, как саморез —

доказательства теоремы, что на севере кто-то воскрес.

* * *

П рочитать был рад твоё письмо в душном мареве июльского заката,

далеко от друга и давно – это всё интрига виновата…

Я по-прежнему – живу, не зная боли, замерзаю в солнце преисподней,

созерцаю прелесть царской воли, нет, чем я, предмета инородней…

Помнишь, как сидели у реки, было пятеро и все свои, родные,

приходили позже, за грехи, и ночами снова уводили…

Вспоминаю часто, просто впился, твой вопрос – «Как славу мне стяжать?»,

если уж в империи родился – лучше из империи бежать…

Тут опять играются с богами, плебс всё ест, жиреет, рукоплещет,

видел Марса, он уже с рогами, и Минерву, всё опять клевещет…

Строю дом, не пышный, но с порталом – ложе, кухня, что ещё мне надо,

получил известие с началом новой заварушки в Сатавадо…

Да, забыл, тебя тут вспоминали, да не кто-нибудь, а лично кесарь,

повезло, сказал, не разорвали, был отличный, между прочим, слесарь…

Что ещё: таверны все на месте, там скандалят, всё идёт как прежде,

а в твоём любимом старом кресле место всякому зашедшему невежде…

Полдесятого и время для молитвы, не прошу богов я ни о чём,

ты же знаешь, в нашей древней Митре боги как обычно ни при чём…

Помнишь варвара при входе, у таверны, он сказал, что сзади лишь руины,

мы его словам предельно вЕрны – от руин уж нет и половины…

Вот и всё, все новости, раздумья, потрясения, скандалы и интриги,

в нашем мире полного безумья не спасают женщины и книги…

Вспоминаю всё тебя – как душно, нет прохлады от увядших пиний,

не пиши, скажу я слабодушно, не пиши, спасайся, друг мой Плиний…

* * *

Н очь. Бар. Окно. Огни.

Прокурено в визжащем громко джазе.

Мы в пьющей суете одни,

как в кимберлитовой промытой грязи.

Истёртый пол и грязные столы,

засыпанные пеплом в пятнах кофе,

но в мире нет другой такой игры,

здесь в джазе сам маэстро Мефистофель!

Никто не закрывает в баре рта,

и вечный гомон, смех, как спутник джаза,

весёлая, живая суета,

а он алмаз на сцене бара-страза!

Прокурено до синевы туманов

и в тонких пальцах вьётся сигарета

и визги саксофона и оргАнов

и джазовость истлевшего Завета!

Здесь душно упоительно и терпко,

маэстро исполняет под заказ,

красивая волнующая сербка

поёт, как Элла, этот чёртов джаз!

И гомон, гомон, гомон, дикий смех,

и звон бокалов – лопнут перепонки,

маэстро выбирает только тех,

с кем органичны джазовые гонки!

* * *

В ы видели лицо у человека – улыбка, боль, насмешка, желчь, гримаса,

и каменную рубленность ацтека и выщербленный в скалах профиль Красса,

скопление людей, надменность фраз, очарование апостольского действа,

и дрогнувшую кисть, что богомаз кидает в отторжение злодейства,

нахмуренные уголки серьёзных глаз, всё видящие злобно и превратно,

бракованный резной иконостас, отправки недождавшийся обратно,

избитую в скандалах чью-то дверь, щеколду, закрываемую звонко,

и рукопись, забытую теперь, осколки, снятые резцом предельно тонко,

усмешку уголками сжатых губ и смятую от желчи сигарету,

какую-то печальность медных труб и брошенную в воздухе монету,

и аскетизм единственного слова, великолепие откинутых волос,

и грустную улыбку богослова, глаза, которыми в бессмертии даос,

и сорванный намеренно стоп-кран, четыре истины, корёженных словами,