Владимир Высоцкий - Книга 1

Торопись, тощий гриф над страною кружит.
Лес, обитель свою по весне навести.
Слышишь, гулко земля под ногами дрожит,
Видишь, плотный туман над полями лежит.
Это росы вскипают от ненависти.
Ненависть в почках набухших томится
И затаенно бурлит,
Ненависть потом сквозь кожу сочится,
Головы наши палит.
Погляди, что за рыжие пятна в реке,
Зло решило порядок в стране навести.
Рукоятки мечей холодеют в руке,
И отчаянье бьется, как птица в силке,
И заходится сердце от ненависти.
Ненависть юным уродует лица,
Ненависть просится из берегов,
Ненависть жаждет и хочет напиться
Черною кровью врагов.
Да, нас ненависть в плен захватила сейчас,
Но не злоба нас будет из плена вести,
Не слепая, не черная ненависть в нас,
Свежий ветер нам высушит слезы у глаз
Справедливой и подлинной ненависти.
Ненависть — ей переполнена чаша,
Ненависть требует выхода, ждет.
Но благородная ненависть наша
Рядом с любовью живет.

Стоял тот дом, всем жителям знакомый,
Его еще Наполеон застал,
Но вот его назначили для слома,
Жильцы давно уехали из дома,
Но дом пока стоял.
Холодно, холодно, холодно в доме.
Парадное давно не открывалось,
Мальчишки окна выбили уже,
И штукатурка всюду осыпалась,
Но что-то в этом доме оставалось
На третьем этаже.
Ахало, охало, ухало в доме.
И дети часто жаловались маме
И обходили дом тот стороной,
Объединясь с соседними дворами,
Вооружась лопатами, ломами,
Пошли туда гурьбой
Дворники, дворники, дворники тихо.
Они стоят и недоумевают,
Назад спешат, боязни не тая,
Вдруг там Наполеона дух витает,
А может это просто суховая
Галлюцинация.
Боязно, боязно, боязно дворникам.
Но наконец приказ о доме вышел,
И вот рабочий, тот, что дом ломал,
Ударил с маху гирею по крыше,
А после клялся, будто бы услышал,
Как кто-то застонал.
Жалобно, жалобно, жалобно в доме
От страха дети больше не трясутся,
Нет дома, что два века простоял.
И скоро здесь по плану реконструкций
Ввысь этажей десятки вознесутся,
Бетон, стекло, металл.
Весело, здорово, красочно будет.

Власть исходит от народа,
Но куда она приходит,
И откуда происходит,
До чего ж она доходит?
Что за митинг? Живо слазьте.
Кто-то спрашивает что-то,
Задает вопросы кто-то,
Почему-то отчего-то.
Тут, конечно дали власти
Очередь из пулемета,
И тогда свалился кто-то,
Как-то сразу, отчего-то,
Повалился наземь кто-то.
Власти ходят по дороге.
Кто лежит там на дороге?
Кто-то протянул тут ноги,
Труп какой-то на дороге,
Эй, да это ведь народ!

Нет друга. но смогу ли
Не вспоминать его:
Он спас меня от пули
И многого чего…
Ведь если станет плохо
С душой иль головой,
То он в мгновенье ока
Окажется со мной.
Где бы он ни был, куда б ни уехал,
Как прежде в бою, и в огне, и в дыму
Я знаю, что он мне желает успеха,
Я тоже желаю успеха ему…

Я при жизни был рослым и стройным,
Не боялся ни слова, ни пули,
И в обычные рамки не лез.
Но с тех пор, как считаюсь покорным,
Охрамили меня и замкнули (согнули),
К пьедесталу прибив «Ахиллес».
Не стряхнуть мне гранитного мяса,
И не вытащить из постамента
Ахиллесову эту пяту.
И железные ребра каркаса
Мертво схвачены слоем цемента
Только судороги по хребту.
Я хвалился косою саженью
Нате, смерьте.
Я не знал, что подвергнусь суженью
После смерти.
Но в обычные рамки я всажен,
На спор вбили,
А косую неровную сажень
Распрямили.
И с меня, когда взял я, да умер,
И считал я, что мне не грозило
Оказаться всех мертвых мертвей.
Но поверхность на слепке лоснилась,
И могильною скукой сквозило,
Из беззубой улыбки моей.
Я при жизни не клал тем, кто хищный,
В пасти палец.
Подойти ко мне с меркой обычной
Опасались.
Но по снятии маски посмертной,
Тут же, в ванной,
Гробовщик подошел ко мне с меркой
Деревянной.
А потом, по прошествии года,
Как венец моего исправленья,
Крепко сбитый, литой монумент
При огромном скопленьи народа
Открывали под бодрое пенье,
Под мое, с намагниченных лент.
Тишина надо мной раскололась,
Из динамиков хлынули звуки,
С крыш ударил направленный свет.
Мой, отчаяньем взорванный голос,
Современные средства науки
Превратили в приятный фальцет.
Я синел, в покрывала упрятан
Все там будем.
Я орал в тоже время кастратом в
Уши людям.
Саван сдернули. как я обужен
Нате, смерьте.
Неужели такой я вам нужен
После смерти?
Командора шаги злые гулки.
Я решил, как во времени оном:
Не пройтись ли по плитам звеня?
И шарахнулись толпы в проулки,
Когда вырвал я ногу со стоном,
И осыпались камни с меня.
Накренился я, гол, безобразен,
Но и, падая, вылез из кожи,
Дотянулся железной клюкой,
И, когда уже грохнулся наземь,
Из разодранных рупоров все же
Прохрипел я: «похоже живой…»
И паденье меня и согнуло,
И сломало,
Но торчат мои острые скулы
Из металла.
Не сумел я, как было угодно,
Шито-крыто.
Я, напротив, ушел всенародно
Из гранита.