Алесь Рязанов - верлибры

а в прозрачной стеклянной оболочке стоит шаровая молния, словно плененный, весь из единого ока, зверь…

В лаборатории, каждый на своем месте, работают надежные люди.

Тут непрерывно проводится одно и то же исследованье, один и тот же эксперимент:

вазы – достаточно ли вазы, розы – достаточно ли розы, стол – достаточно ли стол, рыбы – достаточно ли рыбы, вода – достаточно ли вода, достаточно ли молния – молния, хлеб достаточно ли – хлеб, и люди, которые проводят исследованье, – достаточно ли они люди…

они сомневаются во всех явленьях,

они сомневаются в чувствах, мыслях и даже в своих сомненьях,

а в результате исследованья настойчиво открывают во всем, что ни есть тут, одно и то же:

ничто.

Слева – поле, и справа – поле, а меж ними – межа:

на меже – сивец, на меже – божьи слезки,

и отец, понуривши голову, стоит на меже с косой.

Давно уж стоит – заржавела его коса,

косовина совсем потемнела,

сквозь скошенную траву проросла молодая…

Он слышать не слышит, как громко ржет на дворе буланый и бьет копытами землю,

и видеть не видит, как сразу два месяца на небо вышли – старый и молодой.

Ширятся нарушенья.

Меняются времена года.

Как дым, по округе ползет тревога.

В лужах млеет вода – а люди не верят воде,

в лужах играет солнце – а люди не верят солнцу,

в лужах плескаются облака – а люди не верят облакам.

Они взирают туда, куда и зайти невозможно, – вдаль.

Там, по дороге, по лужам, от лужи к луже, после дождя бегут вереницею босоногие дети, смеются, ногами трогают небо, радугу, плоты облаков и ничего не боятся.

До того это было, как выпал однажды стеклянный дождь,

до того это было, как повыступали из-под земли ножи и иголки,

до того это было, как мир стал внезапно взрослым.

Просыпаюсь и засыпаю,

а все неверен мой сон, а все неверно мое пробужденье…

А по улице туда-сюда прохаживается, точно она что-то ищет, женщина:

в плюшевом жакете, в платке ситцевом, с обломком серпа в руках…

Все на нее оглядываются,

все ей удивляются,

все хотят разузнать, кто она,

и все боятся, что и вправду узнают.

На притихших дворах, у дранки и черепицы, цветет розовая и белая сирень и осветляет своим цветеньем, своим разуменьем город, что погружается в прошлое.

Лохматый татарник толпится возле забора:

каждая лопушина – чаша,

каждая лопушина – голос,

каждая лопушина – ладонь:

думу думает снова и снова общее вече, обсуждает снова и снова зеленое вече цену жизни и цену смерти…

Покинули последние жители свои дома, свои хаты с оконцами и наличниками, и все, что имели, что наживали, что помнилось и что снилось, в переезде позабирали, переселяясь по новым углам…

Да кто-то сюда все равно возвращается неодолимо,

кто-то тут все равно, как когда-то, живет:

то вдруг зазвонит тревожно колокол,

то вдруг по брусчатке копыта зацокают,

то вдруг дитя заплачет,

то вдруг кто-то кого-то покличет, и тот отзовется…

Тут пласт на пласте, на фундаменте фундамент.

Тут свои тайны, своя преемственность, свой лад.

Тут что-то таится, что-то прячется, хоронится что-то от взглядов…

Подходит к старому городу узкоколейка.

Ходят по старому городу вооруженные патрули.

Желтые фонари.

Туман.

Грачиный грай в парке.

И деревья готовы поверить, что больше не будет зимы.

Что-то вдруг стронулось, что-то оттаяло.

И не нужно уж очень стараться,

и не нужно остерегаться,

обстоятельства неожиданно стали благоприятными,

все стало доступней,

все стало проще,

в жизни все получаться стало само собой.

Оттепель – пятое время года. Все, что позабирали времена остальные, она возвращает:

и снова возможна встреча,

и снова возможно счастье,

и снова возможно бессмертье.

Распались оковы, что всех заставляли держаться одних положений, – и начали открываться заново, как сокровища, люди.

Аукают чьи-то голоса.

Трогают чьи-то судьбы.

Оттепель.

Туман.

Желтые фонари.

Дорога, что прежде меня вела, повернула и стала расщелиной.

Когда внимания на нее не обращаю – ее вроде бы нигде и нет,

когда же перебраться намереваюсь на ту, другую сторону жизни, она расширяется тут же на всю округу.

Я прохожу тридевять земель,

перехожу реки, пустыни, горы,

но суть – в том единственном, том окончательном, том решающем шаге, который позволит мне переступить…