Виктор Гюго - Том 12. Стихотворения

Телега, а на ней гранитная плита —
И конь уже в поту от гривы до хвоста.
Он тянет. Возчик бьет. Дорога вверх стремится.
Конь поскользнулся. Кровь под хомутом сочится.
Конь пробует налечь. Напрасно! Вот он стал —
И кнут над головой понурой засвистал.
День послепраздничный. Клокочет хмель вчерашний
В мозгу у возчика. Он полон злобы страшной.
Чудовищный закон: живое существо
Пропойце отдано на произвол его.
Конь замер. На него нашло оцепененье.
Темно в его глазах. Он — весь недоуменье.
Груз давит на него, а кнут его мертвит.
Что камню надобно? Что человек велит?
Удары сыплются, как вихри молний злобных,
А бедный каторжник стоит в своих оглоблях
И молча терпит все. Но возчик не сдает:
Веревка лопнула — он кнутовищем бьет;
А палка треснула — он хлещет чем попало.
И конь, истерзанный, измученный, усталый,
Склоняет голову под грузом стольких мук,
И слышно, как звенит подкованный каблук,
По брюху конскому с размаху ударяя.
Конь захрипел. Он жил еще, дышал, страдая,
Он двигался еще. Прошел один лишь час —
Теперь он недвижим. Как будто сил запас
Внезапно кончился. Палач удвоил пытку.
Конь делает еще последнюю попытку.
Рывок! Он падает, и вот под колесом
Уже лежит плашмя со сломанным хребтом.
Мутнеющий зрачок сквозь смертную дремоту
Взирает издали без смысла на кого-то…
И гаснет медленно его последний взгляд.
Увы!

За все дела берется адвокат.
Он издевается над тем, кто справедливо
Расследовать привык, что истинно, что лживо.
На этот счет он слеп, хоть и весьма глазаст:
Отлично видит он, кто больше денег даст;
А совесть у него в покое достохвальном.
Вот журналист. Засел в журнале клерикальном
И клеветой живет. Ну чем он не бандит?
Вот эту пару свет безжалостно травит,
А в чем же их вина? Любовь — их преступленье!
Не терпит слабого общественное мненье,
К богатым ластится, на нищего плюет.
Изобретатель мертв, а паразит живет!
Все разглагольствуют и врут, врут и клянутся,
Доверчивым глупцам насмешки достаются.
Имущий преуспел, он в жизни властелин, —
Выпячивая грудь, шагает как павлин,
И собственных льстецов его рождает скверна.
Вот карлики. Они глядят высокомерно.
О груда мусора, которую порой
Тряпичник осветит коптилкой роговой!
Ты чище во сто крат, чем все людишки эти.
Что постояннее людского сердца? Ветер.
Вот некто; он презрел и совесть и закон.
Так светел взор его, так мил его поклон!
Он на колени вас поставит, без сомненья.

В пыли дорожной ты, старик, дробишь каменья.
Твой войлочный колпак на воздухе истлел,
От солнца и дождя твой череп побурел,
И холод — твой палач, и зной — тебе обуза,
И тело жалкое не защищает блуза.
Землянка бедная твоя в дорожном рву,
И козы, проходя, щипнут с нее траву.
А заработок твой — к обеду корка хлеба;
Ведь ужина тебе не посылает небо!
А с наступлением вечерней темноты
Порой невольный страх внушаешь людям ты,
И косо на тебя оглянется прохожий,
О мрачный, тихий брат деревьев, полных дрожи!
Как листья осенью, летят твои года.
Давно, — ты молод был и полон сил тогда, —
Когда на Францию пошли войной народы,
Чтоб задушить Париж и с ним зарю свободы,
И тысячи людей, как море, потекли
К священным рубежам твоей родной земли, —
Как гунны некогда иль полчища Аттилы, —
Ты грудью встретил их, схвативши в руки вилы.
Ты был тогда велик! Ты защищал Шампань
От своры королей, поднявшихся на брань, —
Ты славно поступил тогда! — Но что же это?
Какая пышная несется к нам карета!
Ты пылью ослеплен из-под ее колес,
Невольно руку ты к глазам своим поднес.
В карете человек раскинулся привольно.
Склонись пред ним, старик! Пока ты добровольно
Нес жертвы, он себе составил капитал, —
На понижение валюты он играл.
Катились в бездну мы. Его дела шли в гору.
Стервятник нужен был для трупов — без разбору
Он мертвецов клевал и пил кровавый сок.
Он ренту и дворцы из наших бед извлек.
Душистые стога с московского похода
Собрал в своих лугах. Бушующие воды
Березины ему воздвигли особняк,
А Лейпциг оплатил лакеев и собак.
Чтоб этот человек в Париже жил, имея
Парк с золочеными решетками, аллеи
Из бука белого и лебедей в пруду,
Он с поля Ватерло взял золотую мзду,
И наше бедствие его победой стало,
И саблей Блюхера, не устыдясь нимало,
Из тела Франции он вырезал кусок,
И выжал для себя, и съел, и выпил сок.
Ты нищий, старина, — он стал миллионером;
Тобой гнушаются, — он служит всем примером.
Он честный человек! Отвесь ему поклон.