Виктор Гюго - Том 12. Стихотворения

Ну что ж! Теперь сердись и посылай за стражей,
Приятель, грохочи, бушуй — не двинусь даже.
На мнимый наш успех обидою горя,
Ты ненавидишь век, где люди, говоря
Стихами, не должны отвесить три поклона.
Бесстыден и правдив наш век неблагосклонный,
Где может грубым быть и лирик и мудрец,
Где истины вино — отрада для сердец;
Везде мечтатели пьяны его струями…
Глаза зажмуришь ты над нашими строками;
Слов ясность чистая твой обжигает взор;
Тебе враждебен стих правдивый. «О, позор!» —
Вопишь ты, разозлен строфою обнаженной.
А нимфы чистые? Они во время оно
В невинной наготе под сению лесов
Плясали в нежной мгле июльских вечеров.
И нужно ль, приоткрыв окно перед зарею,
Задергивать ее туманной пеленою
И фиговым листком светила прятать зной?
А в наготе волны ужели вкус дурной?
Пегасовы крыла, о Пиндар, о Вергилий, —
Возможно ли, чтоб их, как непристойность, скрыли?
Конь крылья раскрывал над славною горой,
Огромной бабочкой полет свершая свой.
В бесстыдстве упрекнуть едва ли солнце можно,
Пусть платьице цветок поднимет осторожно.
И Каллиопа там, меж звездами паря,
Ужель за облаком показывает зря
Сверкающую грудь страдальцу Алигьери?
Ты весь в прошедшем дне, взращен ты в старой вере,
И наготой Олимп тебя бы возмутил.
Амуров-голышей ты б в юбку нарядил.
Ты хочешь видеть муз в наряде золоченом, —
Твой вкус воспитан был напыщенным Титоном.
Менад безумный пляс ты счел бы за канкан.
Сам Аполлон тебе — один из могикан,
Киприду бы назвал ты дикой и бесстыдной.

Все дело в возрасте — в нем наша мудрость, видно.
«Пойми, что ты неправ, — тихонько он ворчит. —
Раскашляется тот, кто громко закричит.
Забудь их новшества, забудь юнцов надменных,
Не нарушай покой своих мокрот почтенных.
У юных путь иной. Ты лучше их не тронь.
Для них лишь пепел там, где для тебя огонь.
Зачем на них идешь ты, как на супостата?
Так век наш либерал, как был ты паж когда-то.
Ты штору опусти и ставни все закрой,
Скорей задуй свечу — к ней повернись спиной.
Что мудрого душа? Глухонемая это…
Тебе ведь все равно, что иногда поэту,
Как птице, хочется запеть без всяких уз;
И озорной юнец, мальчишка с Пинда, муз
Питомец, искусал среди жрецов вопящих
Всю грудь иссохшую у девяти кормящих».

Но убедить тебя, как видно, не легко.
Напрасно сам Вольтер, склонившись, на ушко
Тебе сказал: «Дружок, несносен ты однако».
Ты в ярости кипишь: «Как, эти дети мрака
Войной на имена великие идут,
Что вкруг великого Людовика цветут?»
Ты уверяешь нас, что тщетны все старанья,
Что очень крут подъем и коротко дыханье,
Ты предрекаешь нам в грядущем неуспех,
Ты говоришь: «Баттё глядит на нас на всех.
Танкред из бронзы весь, а Гамлет ваш из глины,
И вечны Буало фальшивые седины».
Увенчан лаврами, косой ты бросил взгляд
На кучу, где стихи нечистые лежат.
И старый добрый вкус — старик, что подметает
На Пинде всякий сор, — в ответ тебе мигает.
И вот уж, осмелев, с отвагою в груди
Ты нам кричишь: «Смету я вас и сам!»
Мети.

Ну да, мечтатель я, товарищ златоцветам,
Что в трещинах стены растут нередко летом.
Мне собеседники — деревья, ветр, вода.
Они — друзья мои. И майским днем, когда
Свой аромат струит налившаяся ветка,
С желтофиолями беседую нередко,
С плющом советуюсь и с васильком простым.
Созданье чудное, что мнится вам немым,
Ко мне склоняется, моим пером здесь пишет.
Что слышал встарь Рабле, то слух мой ныне слышит;
Я вижу смех и плач; все слышу, как Орфей.
Пусть не дивит вас то, что в щедрости своей
Природа говорит мне вздохом несказанным.
Я внемлю голосам, мне родственным и странным.
Ведь прежде, чем начать концерт священный свой,
И куст, и воробей, и ключ в лугах живой,
Могучий бас дубрав с оркестром вечно новым
Всех крыльев, венчиков — меня встречают словом;
Я — завсегдатай, свой в оркестре дивном том.
Мечтатель я; не то б лесным был божеством.
Благодаря во мне царящему покою,
Тому, что тихо я беседую с листвою,
С лучом и с каплями дождя, спустился я
Так глубоко, достиг той бездны бытия,
Где чуткость дикая трепещет, как от боли, —
И даже мухе страх я не внушаю боле!
Былинка зыблема волнением всегда,
Но приручить ее не стоит мне труда;
В присутствии моем и розы со шмелями
Своими заняты различными делами.
Порой сквозь легкую ветвей тенистых сеть
Приближу к гнездам я лицо, чтоб подсмотреть,
И в птичке-матери не более тревоги
Я вызову, чем бог, к нам заглянув в берлоги,
В нас вызвал бы самих; не пробуждаю гнев
Я в строгих лилиях, не в пору подоспев,
Лишь поцелуи дня заставят их раскрыться;
Меня стыдливая фиалка не дичится:
Я друг красавицам, я скромен и не строг.
Небесный ветреник, беспутный мотылек
Мнет весело цветок, с него не улетая,
Когда я прохожу в тени ветвей, мечтая;
А если вздумает тот скрыться под травой,
Заметит мотылек: «Не бойся! Это свой».