Антология - Поэзия Африки

Африка — загадка и разгадка!
Девственница у насильника в руках!
Мать прекрасная моя!
Что меня швырнуло в дальние края,
закружило, завертело, укачало
в равнодушных городах, в чужих кварталах?..

Мать, прости меня!

Разве я не тосковала
без твоей луны — моей сестры,
у которой руки так добры!
Африка — начал моих начало…

Разве заслонили стены ресторанов
и полотнища экранов
грусть твоих огромных горизонтов странных…
Разве в джунглях высохла роса,
разве смолкли голоса
птиц, поющих о свободе, — певчих безымянных…
Разве сыновья твои —
несравненные цари,
статуи, отлитые из бронзы,
закаленные в пучине грозной,
в адском пламени зари,
обжигающем до боли,
разве сыновья твои,
изнемогшие рабы,
чьи кровавые мозоли,
чьи истертые горбы
о любви к земле поют,
разве эти братья предадут?!
Африка! О мать моя!

Страстная невольница, ворожея,
дочь безумная к тебе вернулась,
так прости меня, прости,
как тебе простила я!

Ничего не надо мне,
кроме взбешенных тамтамов,
говорящих о войне, —
дун-дун-дун и там-там-там —
тут и там тамтам колдует…
Чую силу молодую,
сердце рвется под ребром,
в моем теле — крови гром,
голос крови, предков зов —
всепрощенье, очищенье,
возрожденье, единенье всех веков…

Мать! Я слышу, как поют рабыни
под луной, в ночной теплыни,
и вскипает кровь рабыни чернокожей, —
кровь земли, чащобы, шквала, —
дикая — твоя, моя — до дрожи,
до последней капли алой,
до последней клетки черной кожи!

Я живая, я страдаю, я смеюсь —
с материнской кровью
навсегда сольюсь!..

В дебрях африканских, в непролазной чаще
тропы прорубает нож звенящий —
это путь наш новый, это путь наш трудный,
весь в колючках и сплетениях корней.
Но Поэт нам указал дорогу,
и, ступая твердо, мягко и упруго,
мы пойдем по ней…
Впереди маячит горизонт огромный,
а пока что мы шагаем,
сбрасывая дрему,
яростной любовью меряя шаги,
и в предвестье шторма застывают губы
и холодной сталью блещут, как штыки.

Слышишь, де Норонья, —
в Африке мятежной, пробужденной, новой —
накануне рождества хмельного
приходи ко мне, мой одинокий,
утонувший в омуте бездонном
собственной души,
в бездне отвращенья сумрачно-зеленой
утопивший жизнь…
Приходи, Поэт, самоубийца гордый,
изувеченный любовью непомерной,
необъятной, клокотавшей в горле
выдохом предсмертным.
Если ты придешь — трагичный, безоружный, —
заверну тебя в одежды пониманья,
убаюкаю, как няня,
песней, самой ласковой на свете,
той, что напевала детям
бабка черная моя…
Спи, не просыпайся,
спи и отдыхай от всех трагедий,
спи и погружайся в сон желанный,
спи и не вникай в слова…
Музыка врачует раны,
а слова свершают чудо —
пробуждают совесть силой колдовства,
ибо в них Мапуто барабаны,
той земли, откуда
бабка черная моя.

Барабан Мапуто спросит:
как ты смел, Поэт, расстаться с песней,
как посмел — глухой, незрячий — бросить
Африку твою?
Проходил ты мимо, словно незнакомый!
Африка проснулась — ты не видел!
Криком захлебнулась — ты не слышал!..
И больная совесть встанет в глотке комом,
будет жалить, словно сотни насекомых!

Так пускай тебе спокойно спится,
брат мой де Норонья,
в хижине лесной — в темнице
собственной души.
Ты не слушай песню — слишком поздно…
Но позволь, из рук твоих прозрачных
факел мы возьмем,
окунем его не в слезы,
а в смолу надежд горячих —
пусть он вспыхнет яростным огнем,
обжигая наши пальцы,
поджигая, обагряя вековые пальмы!

Факел, факел — он потом
в бронзовых руках, как знамя,
поплывет над головами,
станет нам вожатым, грозным, вдохновенным,
расширяя вены,
сумасшедшей кровью загудит,
врежется кометой
в ночь окованной груди.

По утрам встает светило —
Где-то в этой Африке.
Но не жди псалмов хвалебных,
Ибо людям все постыло,
И светила и молебны, —
Где-то в этой Африке.