Антология - Поэзия Африки

Зимним вечером дождь моросит
над кровлями Тананариве, —
вспоминается Утрилло [166] Утрилло Морис (1883–1955) — французский художник, известный своими картинами, изображающими Париж и его предместья. .
Длинны вечера с дождем;
в мурашках озноба
даже счастье младенца,
мирно сосущего грудь,
как теленок, нашедший вымя;
озноб и в глазах у старой девы,
озирающейся по сторонам.

Тананариве, Тананариве!
В нежной зелени риса,
где, играя, друг за другом
гоняются ветер и свет,
зарослью кактусов оградившаяся в скалах,
пригнувшаяся быком, застигнутым ночью,
взметнувшаяся ростком бамбука у воды,
в преддверии зимнего вечера,
ты выглядишь, как никогда,
самою собою.

И вся ты — сон, и вся ты — грусть,
о гробница из темной листвы,
захолодавший дом
в сетях из лиан,
затрепанных всеми ветрами,
ветрами в погоне за дикими вепрями,
ревущими возле моих дверей.

Проникни в пещеру, где бродит ветер,
ветер, источник
благоуханий зари
на пороге вечернем;
источник юности рощ у черты окоема
за нежностью трав,
великолепия солнц умирающих
и воскрешаемых им на холмистых грядах.

Во сне улови его первое возникновенье,
когда он раскинуть готовится как бы побеги лианы,
удались на прибрежья видений.
Едва народясь, приучает он крылья к полету,
как дикая птица,
и, забравшись в сады,
калечит цветы и плоды.

Лиана? Откуда лиана?..
Она оплетает деревья,
все — от душистых жасминов,
на востоке растущих кустом,
до свода раскидистых пальм,
до взлета извивных драцен [167] Драцена — растение семейства лилейных.
на террасах Иарива [168] Иарив — сокращение от «Тананариве». ;
от тысячи тысяч роз —
сердец на зеленых стеблях —
до лилий, чьи рупоры не раскрывают гортаней,
до сумерек, чтобы выпить росу,
до тех бесчисленных, еще безымянных растений,
знакомых лишь мне… во сне.
От прядей седых, трепещущих
на висках у старухи
цветами утраченных дней,
молящих, как милостыни,
поцелуя у края могилы,
до длинной ламбы [169] Ламба — национальная одежда малагасийских женщин. женщины юной,
когда свой белый подол
волочит она, улыбаясь,
и в тумане волнуется легкая ткань.

Птица невидимая
припадает к лицу твоему,
плечи клюет, щекочет затылок, —
знакома ль тебе эта птица?
О птица ветра,
хмельная, в полете нетвердая,
как малиновка с перебитым крылом.

Легенды, легенды, преданья, преданья…
Легенды бесчисленные уводят в пещеру,
где взросла та живая лиана,
все стволы, все ветви обвившая.
Преданья бесчисленные
вьются вокруг появленья той птицы бесплотной,
той, что вдруг упадет и мгновенно взовьется.

Но недавно изведал я две новизны:
за дверью моей вихрился
влажный ветер зимы,
кружился, как дети кружатся,
играя в прятки,
когда луна приводит осень с гор.
Другой был ветер свирепый,
он метался, как тур иль кабан,
почуявший гибель.
«Этот ветер, — я думал, — из леса».
Потом был еле внятный уху
гул, как в раковине.
— Этот ветер, — сказал я, —
с океана.

Кожа натянута черной коровы,
натянута мокрая, без просушки,
натянутая в темени беспросветной.

Кем черная корова забита?
Умерла, не мычав, умерла, не ревев,
умерла, хоть никто не преследовал
на лугу, расцвеченном звездами.

Натянута кожа
на барабан ветров,
ваяемых духами сна.

Но барабан готов загреметь,
едва увенчаются шпажником
рожки выпущенного на волю
теленка,
и он пустится вскачь
траву щипать по пригоркам.

Будет гудеть барабан,
наводить заклинаньями дрему
до воскрешенья черной коровы,
белой и розовой
в реке лучезарного света.

Что совершается там, под землей,
где далекий надир?
Наклонись над колодцем,
или рекой,
или источником:
увидишь дыру, глубину,
и в дыре, в глубине, — луну,
и самого себя,
лучезарного и безмолвного,
меж деревьев без корня,
и безголосых птиц.

Ты дремлешь, любимая.
Дремлешь и ты на руках у нее, моя младшая.
Не вижу я ваших глаз, отягченных ночью,
но знаю — в них переливы жемчужин
иль виноградин созревших.