Иван Никитин - Сочинения

упиваюсь воздухом пустыни Нового Света, все-таки - легче, когда забудеБ1ься, хоть не надолго. Раз десять начинал я новую работу (поэму) и разрывал в мелкие куски - жалкое начало: дрянь выходила из-под пера! 6 Нет, придется, верно, отказаться от мира искусства, в котором когда-то мне жилось так легко, хотя этот мир и был ложный, созданный моим воображением, хотя чувства, из него выносимые, были большею частик" "пленной мысли раздраженье". Придется, видно, по словам Пушкина,

Ожесточиться, очерстветь

И, наконец, окаменеть... в

Грустная будущнось! Но что же делать! Видно, я ошибся в выбранной мною дороге. Искра дарования, способная блестеть впотьмах и чуждая силы греть и освещать предметы, не разгорится пожаром, потому что она - жалкая искра, а светящимся червяком я быть не хочу. Может быть, я бы и трудился, и вышло бы что-нибудь из-под пера сносное, но воздух, которым я дышу, отравил мое дыхание. Помню, в одном произведении Пушкина книгопродавец говорит поэту, что его несчастия - источник песней7. Правда, но в таком случае, если эти несчастия действуют на поэта, как шпоры на коня, побуждая его к бегу, но когда шпоры обращаются в удары ножом, - бедный конь откажется от бега и упадет на землю, истекая кровью. Бури вне семейства, каковы бы они ни были, еще сносны, но неумолкаемая гроза и гроза отвратительная, грязная под родною кровлей - невыносимая битва, потому что она уродливость в природе, вопль там, где по естественному ходу вещей ожидаешь невозмутимого мира, где надобно бы черпать силу для борьбы с внешним злом, которого так много и которое так разнообразно. Да ниспошлет мне господь духа мудрости, смиренномудрия, терпения и любви! Иглы, ежедневно входящие в мое тело, искажают мой характер, делают меня раздражительным, доводят иногда до желчной злости, за которою немедленно следуют раскаяния и слезы, увы! слезы тоски и горя, жалкие, бессильные слезы! Но довольно обо мне. В другой раз этого не услышите.

Скажите, что Вы встретили нового в Москве и что Ваша надежда в будущем? Дай бог Вам всего лучшего, но, признаюсь, я не чужд эгоистического желания снова видеть Вас в Воронеже. Читали ли Вы Константину Осиповичу 8 "Кулака"? Будьте так добры, сообщите мне его мнение. У нас все то же: гений разрушения не почил от своих трудов. Придорогин просит Вас передать ему сведения по его делу, если Вы успели их собрать. Неплов-ский очень жалеет, что Вы молчите, и желает знать о дальнейших Ваших намерениях по части службы. Суворов 9 говорит, что без г. Второва скучно: "Идеальный человек! Надобно ему подражать!" Подобные восклицания не мешают ему, однако, как я слышал, брать взятки. Де-Пуле 10 при каждом нашем свидании от души повторяет: "Ах, если бы Николай Иваныч возвратился в Воронеж!" Право, я не знаю, кто бы о Вас не говорил, кто бы Вас не помнил! Когда Вы поехали, я зашел на несколько минут к хозяину Вашей квартиры. Предметом беседы, разумеется, были Вы. "Не нажить мне такого постояльца!" - сказал старик, заключая свой разговор, и у него навернулись слезы... Вот как Вы у нас любимы! Примите на себя труд засвидетельствовать мое нижайшее почтение Надежде Аполлоновне u и поцелуйте за меня Сонечку 12, как ее здоровье? Все лица, о которых я здесь говорил, посылают Вам поклон. М. М. Панов 13 тоже. Придорогин поправляется. Не замедлите, добрый Николай Иванович, ответом: скучно!

Всею душою преданный Вам

И. Никитин.

1857 г., июля 15. Воронеж.

17. Н. И. ВТОРОВУ

Благодарю Вас, незабвенный Николай Иванович" за письмо! Как я рад, что все Ваше семейство здорово! Когда я читал писанные Вами строки, мне казалось, что Вы пришли запросто навестить меня, как это бывало прежде, - и уголок мой просветлел. Вы, я думаю, помните, что портрет Ваш стоял у меня на столе. Такое помещение я счел неудобным: Вы были от меня как-то далеко. И вот теперь он висит над моим диваном, где, по обыкновению, я читаю и сплю. Здесь Вы ко мне ближе. Здесь взгляд мой чаще переходит от книги на Ваше лицо, и, пробегая строки, почему-либо меня затрагивающие, я невольно обращаюсь к Вам и спрашиваю: так ли это, Николай Иванович? Уверяю Вас, что не лгу. Да и к чему бы это? Вы слишком умны для того, чтобы не заметить лжи там, где она есть, я не так бессовестен, чтобы перед Вами лицемерить. Но к делу!

"Кулак" сегодня отправляется в Москву под покровительство Константина Осиповича. Я сделал весьма незначительные перемены в некоторых главах. Довольно, покуда не марать! Но представьте мою досаду: я переписывал черновую сам. Поручил было семинаристу - наврал, черт знает что! Явился переписчик-чиновник, тот, оказался почище Кулака. Взял в руки рукопись, щупал, рассматривал, считал стихи и, наконец, объявил решительно, что меньше 15 руб. сер. он не возьмет; после этого мне ничего не оставалось, как взяться за работу самому, - и не рад, да готов. А, право, лучше бы рубить дрова, нежели сидеть десять дней за столом с больною грудью, согнувшись в три погибели. (Этой несчастной привычки я не могу оставить.) Константин Осипович пишет, что Тараканов в сцене, когда Лукич просит у него помощи, напоминает Подхалюзина 1. Я решительно с ним не согласен и всю сцену оставил нетронутою. Таким образом, можно сказать: Лукич похож на Чичико- | ва, Скобеев еще на кого-нибудь, и так далее. Если бы и были черты случайного сходства, что же это доказывает? - ровно ничего! Я могу походить на Вас, иметь одинаковый вкус и проч. Но из сходства вкусов не следует, что Вы и я - одно и то же. Нет охоты развивать такого рода мысли, написал бы много. Если почтете за нужное, дайте мне вопросные пункты, я буду отвечать подробно. Все - прах и суета! Надо скорее печатать; покуда мне сомневаться и в "Кулаке" и в самом себе? Уж кончить бы разом, да и концы в воду!