Иван Савин - Стихотворения. Избранная проза

3. Имеется в виду Соловецкий лагерь особого назначения.

За последнее время не слышно было дел, подобных делу в Портаминске, когда в открытом море потопили баржу с четырьмя тысячами «кр». Закрыт в Холмогорах знаменитый «белый дом», в кагором еще очень недавно расстреливали по сто — двести человек; весь «белый дом» был залит кровью; невыносимый смрад разложившихся трупов разносился па несколько верст; даже московское ГПУ в конце концов обратило внимание па бойню в Холмогорах и назначило ревизию под начальством следователя Фельдмана.

Такой массовой расправы с заключенными теперь как будто нет: По одиночные расстрелы, без суда и следствия, процветают по-прежнему. И теперь в Соловках сажают в «карцер», где «кр» получает полфунта хлеба в два дня; наказание длится от двух до шести месяцев. Редко кто выдерживает эту пытку.

Моральные пытки мучительнее пыток физических. В Соловках еще никого не освобождали, даже по истечении срока наказания. Если вас «присудили», скажем, на два года в Соловки и вы отсидели свои два года, ваши бумаги посылают в Москву, а оттуда их возвращают с пометкой: сослать в Холмогоры на пять лет, из Холмогор — в Нарым или наоборот. СЛОН — это вечная каторга.

Считается счастьем поэтому в СССР — попасть на суд в ревтрибунал, но только не в ГПУ. В ревтрибунале, ради ли Европы, ради ли иных каких соображений, чувствуется какой-то, пусть и очень отдаленный, намек на законность, желание соблюсти хотя бы внешние признаки суда. Ни закон, ни законность для ГПУ не писаны. Решение ГПУ всегда одно и то же — в Соловки, в Портаминск, в Кемь и так далее, до смерти.

Борьба между Наркомюстом, оспаривающим полезность и необходимость «слонов», и ГПУ закончилась победой последнего. Правда, кредиты на советскую инквизицию значительно сокращены в текущем году. Например, Соловки, вместо просимых двух миллионов рублей, получили на «содержание» заключенных в этом году лишь двести пятьдесят тысяч рублей. Дабы свести копны с концами, Ногтев и ко и выжимают последние соки из заключенных, вынуждая их нести каторжный труд.

Арестованные летом грузят продовольствие, дрова, уголь; зимой проводят узкоколейную железную дорогу. Обращение с ними надсмотрщиков (из среды самих же заключенных, желающих выслужиться) самое жестокое. Медицинской помощи никакой.

Соловки охраняет дивизион войск ГПУ. В сравнении с числом заключенных войск немного. Но изнуренные до последней степени, всегда голодные и полураздетые люди и не помышляют о бегстве. Да и куда бежать, когда на сотни верст к западу и к югу — тайга, а на север и на восток — Белое море.

(Руль. Берлин, 1925. 1 августа. № 1417)

B-конце минувшего года с Соловков бежал еще один свидетель соловецких кошмаров, бывший офицер К., пробывший в концентрационном лагере около трех лег. Вот что он рассказал мне о соловецком лазарете и о терроре в Соловецком лагере особого назначения.

Сидел в лагере некий Грюнвальд, немец-агроном, германский подданный. Грюнвальд очень плохо понимал по-русски, почти не говорил на этом языке, что не помешало ГПУ считать его «организатором контрреволюционного заговора» и послать на три года в Соловки, а следователю Соловков Васькову обратить на пего свое просвещенное внимание.

Летом 1925 года Грюнвальд, человек вообще нездоровый да еще просидевший в десятках советских тюрем, заболел и заявил командиру своей рабочей роты, что не может работать.

Это показалось чекистам «злостной контрреволюцией». Чины и «командиры надзора», угрожая револьверами, приказали «немецкому буржую» выйти на работу (на лесорубки), тот имел мужество отказаться, ссылаясь на свою болезнь, очевидную и для чекистов. Тогда один из надзирателей, латыш Сукис, жестоко избил больного Грюнвальда. Несчастный агроном долгое время пролежал в своей роте в бессознательном состоянии, облитый кровью. Придя в себя, Грюнвальд кое-как дотащился до «лазарета» и как-то упросил доктора осмотреть его и выдать ему медицинское свидетельство об искалечивших его побоях. Получив нужную ему бумагу, Грюнвальд заявил, что, Бог даст, ему удастся вырваться с Соловков, приехать на родину и предать гласности в Германии имеющийся у него документ о зверских насилиях чекистов над больными заключенными.

Этого было достаточно, чтобы Грюнвальда посадили в устроенный в самом кремле «изолятор» (карцер). А вскоре агронома обвинили в желании бежать из лагеря и приговорили к месяцу знаменитого «строгого изолятора» не менее знаменитой «Секирки» с ее палачом-заведующим Антиповым.