Уистан Оден - Стихи и эссе

Вопрос— Вы все еще видитесь, с кем вы были дружны в тридцатых годах?

Оден— О, да. Мы — все еще друзья. Я только что встречался со Стивеном Спендером [323]в Лондоне, и я видел C. Дэя Льюиса [324]несколько раз.

Вопрос— Вы знаете Роберта Грэйвса? [325]

Оден— Немного знаю. Он — невероятно тщеславный человек. Я сомневаюсь, кто более тщеславен: он или Владимир Набоков [326].

Вопрос— Вы когда-либо переводили Гете?

Оден— Я перевел "Итальянскую поездку" с немецкого, но переводчики всегда должны сотрудничать с кем-то для кого это родной язык, потому что как бы Вы не думали, что хорошо знаете язык, можно очень легко сделать ошибки. Переводя, я всегда люблю работать с кем — то еще. Переводя с исландского я работал с ученым, и, переводя "Markings" Дага Хаммаршельда [327], я работал со Шведом, и так далее.

Вопрос— Кто ваши любимые авторы детективов?

Оден— Их много. Майкл Иннес [328]. "Freeman Wills Croft". Мне очень нравится Николас Блэйк [329]. О, есть немало авторов, которые мне нравятся. Я наслаждаюсь, правда, не могу вспомнить название [330]— там вместо отца Брауна был раввин… Пятница: ребе проснулся поздно!

Вопрос— Как Вы думаете, почему очень многие литераторы увлекаются чтением детективов?

Оден— Это своего рода спасение, читая детективы, они могут получить то, что они не смогут получить, прочитав романы из "Сатэрдей ивнинг пост" [331]я написал эссе об этом "The Guilty Vicarage."

Вопрос— А кинофильмы?

Оден— Да, я ненавижу кинофильмы. Я думаю, что два самых злых изобретения — двигатель внутреннего сгорания и кинокамера. У меня есть поэма в новой книжке "Я не Камера."

Вопрос— Почему Вы думаете, что камера — зло?

Оден— Для начала она превращает все факты в беллетристику. Люди смотрят фильмы про людей, сожженных во Вьетнаме. Это — точно так же как кино. Они больше не реагируют. Камера вправе снимать юмористические сюжеты, но при добавлении горя, страдания и беды происходит ухудшение. В обычной жизни, предположим, Вы видите, что кто — то страдает или огорчается. Или Вы пробуете помочь, если Вы можете сделать кое-что, или Вы выберете другой путь. С фотографией Вы автоматически не можете ничего сделать, потому что Вы не там, и это только становится объектом вуаеризма. Телевидение хорошо для игр, потому что Вы, вероятно, можете увидеть теннисное соревнование лучше, чем, если бы Вы были там, но в действительности я думаю, что это ужасно, и я думаю, что это Вас развращает.

Вопрос— Вам когда-нибудь нравились спортивные состязания?

Оден— Нет, я в них не разбираюсь.

Вопрос— Даже как зритель?

Оден— Да.

Вопрос— У Вас есть какие-нибудь стихи, которые Вы однажды начали и, написав половину, решив, что они не получатся, бросали?

Оден— Я не могу вспомнить ничего конкретно.

Вопрос— Что-нибудь из собрания Одена в библиотеке…

Оден— О, да, было кое-что, что я действительно начинал, одна длинная вещь, которую я пересматривал.

Вопрос— Фактически, я не могу прочитать вашу рукопись.

Оден— Я очень рад. Я большой противник рукописей и черновиков, потому что хочется, чтобы люди прочитали, конечный результат и когда они видят все те ошибки, которые Вы сделали, они думают: "О, я, возможно, могу написать также." Например, они сделают это, но, я извиняюсь, они не смогут произвести такую вещь как "Бесплодные земли", потому что там нет ни одной строчки, которую можно было бы удалить, чтобы Вы могли бы сказать: "Мне жаль, что Элиот не сделал этого." Ни одной.

Вопрос— Это Паунду [332]все же зачтется.

Оден— Это не было выполнение Паундом полностью. Я уверен, что есть много моментов, где Элиот сократил бы так или иначе, и помимо Паунда. Но зачем людям знать все это — это — так или иначе страшно ценная книга. Единственно, что я действительно хочу видеть, — его непристойные лимерики [333], которых там множество, я собираю.

Вопрос— Во время написания стихов, Вы предполагаете, что их будут читать вслух?

Оден— Да, потому что это неотъемлемая часть речи. Даже когда Вы читаете поэзию про себя, Вы должны всегда слышать ее. Это — по существу разговорный язык.

Вопрос— Вы все еще думаете, что Фрейд [334]был прав?

Оден— В чем? Он написал страшно много ерунды, но там есть некоторые экстраординарные случаи. И он делал такие прекрасные замечания, если кто-то консультировался у него: должен ли он подвергаться психоанализу или нет. "Хорошо, я не уверен, что мы можем сделать для Вас много, но возможно мы сможем превратить ваше истеричное страдание в обычное человеческое несчастье." Очень, очень мудрое замечание. И еще я думаю, что замечательно, его психология немного ориентируется на мужчину, так что он даже сказал однажды Мэри Бонапарте, "большой вопрос, на который после тридцати лет исследования женской души я абсолютно не способен ответить на вопрос: Что хочет женщина?'" И еще он иногда сходил с ума. Он был абсолютно помешан на теории о Графе Оксфорда [335], будто бы писавшего под именем Шекспира. Вы не смогли бы переубедить его.