Юрий Софиев - Синий дым

В 1920 году, в связи с крахом Колчака, Морское Училище эвакуируется из Владивостока, по существу, неизвестно куда, с общим курсом на Европу. Идут на том же «Орле» и вспомогательном судне «Якуте». Тут-то и начинается и трагедия, и романтика. В походе из-за отсутствия средств волей-неволей перешли на «самообслуживание». В попутных портах корабли зафрахтовывались, перевозили частные грузы и в конце концов из военно-учебных судов фактически превратились в «вольных купцов». Наиболее авантюристически настроенные юнцы, войдя во вкус, при вольной морской жизни чувствуя себя «морскими волками», мечтали, пользуясь безвременьем, окончательно захватить корабли в свои руки и на «кооперативных началах» перейти к их регулярной коммерческой эксплуатации. Но все же в августе 1920 года суда оказались в Порт-Саиде, и здесь, по свидетельству Майдановича, «мы впервые узнали о существовании в Крыму Врангеля». Офицерский состав отряда был против похода в Крым, и Китицын повел суда в Югославию, в Дубровник. Китицын встретился в Югославии с врангелевскими военными представителями и, посоветовавшись с ними, решил вопрос лично для себя: «Я иду в Крым», а отряду предоставил свободный выбор. Половина гардемаринов и почти все офицеры решили остаться в Сербии. Был среди них и Дураков, который горячо заявлял, что идти в Крым не патриотично, так как Россия ведет внешнюю войну с Польшей, и многие из гардемаринов его поддержали.

Китицын с оставшимися с ним гардемаринами на «Якуте» ушел в Крым. Крейсер «Орел» был у него отобран в Сербии «Обществом Добровольного флота». «Якут» пришел в момент разгрома врангелевской армии, за три дня до крымской эвакуации. Вот так закрылась печальная страница истории Морского Корпуса вдалеке от Родины, на чужбине, на африканских берегах Средиземного моря, на французской военно-морской базе, в Бизерте.

Я не знаю, после дипломатического признания Францией Советского Союза, при приеме Советской комиссией в Бизерте остатков врангелевского флота, были ли возвращены «Орел» и «Якут», или к этому времени они обратились в проржавевший металлолом?

Поскольку речь зашла о Морском Корпусе, мне хочется отметить одно забавное обстоятельство, имевшее непосредственное касательство к моей судьбе. Вместе с преподавательским персоналом в Северную Африку эвакуировалась семья моего будущего тестя Н.Н. Кнорринга, преподававшего в Корпусе русскую словесность и историю. Кнорринги привезли в эмиграцию единственную свою дочь, четырнадцатилетнюю Ирину. Для продолжения среднего образования Ирина вместе с другими детьми командного и преподавательского персонала Корпуса была помещена, по французскому обычаю, в среднюю школу женского монастыря. Монашеское окружение и соответствующее воспитание учениц для своевольной девочки обернулись катастрофой. Проревев несколько ночей, Ирина просто удрала из монастыря и заявила родителям, что ни при каких обстоятельствах в стены монастыря она больше не вернется. Н.Н. Кноррингу оставалось одно — упросить директора Корпуса Герасимова принять Ирину в соответствующий ее возрасту класс. Адмирал оказался довольно либеральным, а времена властно зачеркивали всякую формалистику, и моя будущая жена, поэтесса Ирина Кнорринг, успешно окончила Морской кадетский корпус и получила свидетельство об окончании средней школы. И тут уж можно не сомневаться, что это была единственная девушка, окончившая Морской корпус за всю его историю. И надо сознаться, Ирина тайно и очень усердно писала заданные классные сочинения по русской и французской литературе своим приятелям-одноклассникам, шалопаям в блузах с отложным матросским воротником.

Но вернемся к гардемаринам. Из Дубровника в ту осень большинство гардемаринов разъезжалось по университетским городам Югославии — в Белград, Любляну, Загреб. Уехал поступать в Белградский университет и Алексей Дураков. А я в Черногорию, чтобы на следующую осень встретиться с А. Дураковым и с И.Г. Голенищевым-Кутузовым в Русском студенческом общежитии в столице Югославии в Белграде, где и начнется наша крепкая дружба, которой будет суждено продлиться на протяжении всей нашей жизни.

Заявление о моем желании поступить в Белградский университет я подал, адресовав его в университетскую канцелярию, еще весной из Черногории. Через некоторое время я получил официальную бумагу, написанную по-русски, от некой «Учебной комиссии» при Русском посольстве, в которой мне предлагалось к началу учебного года явиться в упомянутую комиссию для выполнения ряда необходимых формальностей.