Юрий Софиев - Синий дым

Но разве Дух, познавший полноту
Высокого и подлинного счастья,
Не встретит за земным пределом ту,
Кто здесь была и Радостью и Страстью?

Поговорим вполголоса о жизни.
Твоя рука лежит в моей руке.
Мы граждане не найденной Отчизны,
Которая нигде и вдалеке.

Да, да, конечно, надо жить и строить,
Бороться, верить, жертвовать собой.
Да, да, не только надо, но и стоит.
Но как же с грустью совладать такой!

Ведь самый верный друг тебя забудет.
Любимая предаст тебя с другим.
Из века в век — так было, есть и будет.
И что ж? — сознаемся, договорим.

И ты предашь вернейшую подругу.
И вот в какой-то день, в какой-то час,
Как тетива, натянутая туго,
Вдруг сердце обрывается у нас.

Пытайся одиночество в пути
Преодолеть задумчивостью строгой.
Храни восторг и числа очерти.
А если ты любил, то выиграл в итоге,
Хоть это тоже унесёт дорога.

Прозрачной акварелью нарисован
На юге силуэт Тяньшаньских гор.
Голубоватыми снегами скован
На север убегающий простор.
И тополя полупрозрачной тенью
Стоят в морозном воздухе зимы.
В заиндевелых, призрачных растеньях
Мир кажется недвижным и немым.
И оглушённый снежной тишиною,
Легко иду по голубой лыжне,
С не знающею старости душою,
С родной природою наедине.
Но крик дрозда, взлетевшего на ветку,
Вдруг разрывает эту тишину.
Комочек снега с ветки дрозд стряхнул —
Снег падает искрящеюся сеткой.
А облака закатной полосы
Сложили фантастический рисунок.
Запечатлён цепочкой синих лунок
В снегу неторопливый бег лисы.
На смену дня идёт морозный вечер,
Но так прекрасен сумеречный свет,
Что даже бремя многотрудных лет
Почти совсем не ощущают плечи.

Тропинкой рыжей в выжженной траве
Мы долго шли, пересекая остров.
И только с перевала, в синеве
Увидели развалин грозный остов.
И мощный атлантический простор
Воздушною и водною пустыней
Лежал меж нами, ослепляя взор
Сияющей, подвижной, свежей синью.
Вскипая злобной пеной на камнях,
Шумели волны у подножья башен.
Спросила, — думая о прежних днях:
«Путь предстоящий для тебя не страшен?»

О зыбкой человеческой судьбе,
В движенье без конца и без начала,
Быть может, обо мне и о тебе
Промчавшаяся чайка прокричала.

Что ж? посидим, в раздумии покурим.
Ты отпускаешь одного меня,
На склоне лет, навстречу трудным бурям,
На склоне лет, навстречу новым дням…

В убогой комнате дешёвого отеля,
Бездомности заслуженный удел,
Подушки смятые и на постели
Молчание осиротелых тел.

Твоей рукой отдёрнутая штора.
Холодный зимний беспощадный свет.
И вот уже нам кажется позором
Та радость жгучая. Призыв-ответ.

О, как всё это вынести мы сможем?
— Деревья за окном. Пустой бульвар.
И на мучительно-случайном ложе
Любви испепеляющий пожар.

Под шум винта, под мерный стук колёс
Суровое моё существованье.
И тают дни, как дым от папирос,
В настойчивом и жадном созерцанье.

Высокая холодная луна,
И тусклый блеск на влажной черепице.
Вновь память у вагонного окна
Мне возвращает образы и лица.

Здесь я любил. Здесь были мы вдвоём —
И вот трава забвенья над могилой.
В огромный и холодный водоём
Река несёт простое счастье с милой.

Летит экспресс в сияющую ночь.
В ночной туман окутана Луара.
Как прошлое нам трудно превозмочь!
В моей судьбе оно прошло пожаром!

Здесь логика не может быть в ответе.
Ассизский мир,
Где — «Здравствуй, брат мой, волк!»,
Где на лугу зелёном грезят дети,
Хоть рядом жвачкой занят разум-вол.

Здесь плачут под «Муму»
И «братьев меньших»
Здесь никогда не бьют по голове.
Рассвет и многогласен, и застенчив,
Над синим озером роса в траве.