Евгений Долматовский - Добровольцы

Он сдался, притих, разморенный портвейном,
Уставший от поисков после дороги.
Слабей становился он с каждым мгновеньем,
Гудело в висках, и не слушались ноги.

Акишин проснулся лишь в полдень, поскольку
Он жил еще дальневосточным режимом.
Квартира пуста. Он подумал: не Колька,
А он, Алексей, мог бы стать здесь любимым.

Тут Славик вернулся — он был у соседей, —
И стыд примешался к Алешиным мыслям.
«Давай поохотимся на медведя!»
Минута — и в комнате дым коромыслом.

Он стулья использовал как пулеметы,
Стрелявшие карандашами цветными.
Усталая Леля, вернувшись с работы,
Часа полтора убирала за ними.

А дядя веселый — какая досада! —
Ушел и унес чемодан свой фанерный.
А мама сказала: «Не хочет — не надо.
Чем здесь ему плохо? Уж очень он нервный».

Назавтра ей вниз по стволу передали:
«Теплову зовут к телефону в контору».
«Акишин звонит ей?» — «Да, вы угадали».
«Скажите, нет времени для разговору».
Но кличут диспетчеры снова и снова:
«Вас ждут, поднимитесь, товарищ Теплова».

И голос Алеши со стрункой печали
Доносится, словно с далекой планеты:
«Ты, Леля? Представь, что на флот меня взяли!
Я, видно, окреп! Да откликнись же! Где ты?

Направленный в школу военно-морскую,
Я всю медицину прошел на „отлично“.
Позволь, если очень я там затоскую,
Тебе написать. Но секретно и лично».

На карте штабной не заполнены клетки,
О вражеской крепости сведений нет.
В своем блиндаже результатов разведки
Всю ночь ожидает Военный совет.

Ввалились бойцы. На подшлемниках — иней,
Изорваны в клочья халаты на них.
«Где старший?»
«Добравшись до вражеских линий,
Гранаты и диски он взял у двоих

И всем приказал: „Отправляйтесь обратно!
Здесь ночью нельзя разобрать ни черта.
Я на день залягу в сугробе. Понятно?
Ну, вроде покойника или куста“».

Как медленно, как бесконечно тянулся
Тот первый, непраздничный день января!
«Вернулся разведчик?»
«Еще не вернулся,
С НП не звонили, точней говоря».

Приказано северней пушкам ударить,
И послан опять истребитель в полет.
«Ну что там?»
«Ну как там?»
«Вернулся тот парень?»
«С НП передали: пока не идет».

Но вот наблюдателя голос далекий
Звучит в телефоне, и тесно словам:
«Приполз. Обморожены руки и щеки,
Но требует, чтобы отправили к вам».

Его притащили на связанных лыжах,
А сам он протиснулся в дверь блиндажа.
Халат его в пятнах, багровых и рыжих.
Поди разберись, это кровь или ржа.

И я узнаю своего бригадира,
А он, вероятно, не видит меня.
Уставился взглядом в глаза командира,
Спокойный и страшный стоит у огня.

«Скорее врача!»
«Все в порядке, не надо!
Докладывать можно?»
«Я слушаю вас».
«Железобетонная эта преграда
По гребню холмов пролегает как раз.

Я все там облазил. Район необычный.
Вот карта. Я каждый обследовал дот.
Построена крепость, признаться, отлично,
Бетон исключительный, марки „пятьсот“».

И вдруг перед ним затуманились лица,
И, сдвинутый воздуха теплой волной,
Он медленно-медленно начал валиться
На стол, на скамейку, на пол земляной.

Читатель! Я знаю, ты мной недоволен:
О юности звонкой обещан роман,
А что за герои? Тот ранен, тот болен,
Тот гибнет, взлетая навстречу громам.

Но я ничего переделать не властен,
От правды не вправе, не в силах свернуть.
Нам выпало самое трудное счастье —
Идти впереди и прокладывать путь.

Я ночью привез о Кайтанове очерк.
Редактор сказал: «Ничего матерьял.
Над крепостью вражьей все время летал,
Огонь на себя принимая… Не медли —
Езжай, разыщи его и опиши.
Поменьше про всякие „мертвые петли“,
Побольше про дружбу и твердость души».

Я снова пускаюсь в маршрут бесприютный
Дорогой рокадной, машиной попутной.
Ищу по озерам пристанище «чаек».
У летчиков корреспонденту дадут
Громадную кружку горячего чая
И что-нибудь погорячее найдут.

Но вот разговор — это трудное дело:
Не вытянешь слова из этих ребят.
Направят к инструктору политотдела
Да буркнут про карту: такой-то квадрат.