Ингеборг Бахман - Воистину

Erwart dir viel!

Silben im Oleander,
Wort im Akaziengrün
Kaskaden aus der Wand.

Die Becken füllt,
hell und bewegt,
Musik.

Die Liebe hat einen Triumph und der Tod hat einen,
die Zeit und die Zeit danach.
Wir haben keinen.

Nur Sinken um uns von Gestirnen. Abglanz und Schweigen.
Doch das Lied überm Staub danach
wird uns übersteigen.

Ветвь пальмы сломилась об лед,
зияет лестниц провал,
светом чужой зимы
город, застыв, засиял.

Дети, крича, бегут
к подножью Голодной горы
и молят небо о белой муке,
и небо им шлет дары.

Блестки и мишуру,
мандаринов златой загар
бешеный вихрь закрутил.
В небе кровавый шар.

Я тут лежу одна,
в ранах, затертая льдом.

Снег еще мне глаза
не завязал бинтом.

Трупы вокруг молчат
на всех языках планеты.

Никто не любит, никто
не ищет меня со светом.

Острова, одинокие точки,
причуда большой воды,
в объятьях холодных течений,
но пока что обильны плоды.

Белые рыцари, шхуны
— одинокий парус, рули! —
помашут, прежде чем сгинуть,
в направленье земли.

Неистовый холод вторгся в чужие пределы.
Эскадрилья ветра море перелетела.
Залив сдался со всеми своими огнями.
Город пал.

Я безвинно в плену
в Неаполе покоренном,
где зима
громоздит до неба Вомеро и Позилипо,
где ее белые молнии косят
под песни
и охрипшие громы
ее права утверждают.

Я безвинна, и до Камальдоли
пинии размешивают тучи,
я безутешна, ибо не так-то скоро
дождь очистит заскорузлые пальмы.

Я без надежды, ибо мне не спастись,
даже если рыбы загородят меня, плавники ощетинив,
даже если на заснеженном побережье
мне воздвигнут стену из пара
вечно теплые волны,
даже если валы,
отбегая, откроют путь к отступленью
для тех, кто спасается бегством.

Прочь из пряного города вместе со снегом!
Пусть аромат плодов по улицам разнесется.
Рассыпьте повсюду изюм,
принесите инжира и каперсов!
Вновь обживайте лето,
пусть бежит веселее кровь,
роды, кровь, кал и рвота,
смерть — стяните рубцы,
очертания ограничивают
лица
недоверчивы, ленивы и стары,
очерчены известью, нефтью пропитаны,
хитры от распрей,
накоротке с бедой,
гневом подземных богов,
дурманом ангелов,
проклятым жаром!

Просвещенные в вопросах любви
десятками тысяч книг,
приобщенные к ней повтореньем
все тех же жестов
и бессмысленных клятв,

посвященные в тайны ее,
но лишь здесь —
когда хлынула лава
и ее дыханием нас обдало
у подножья вулкана,
когда изнуренный кратер
наконец разомкнул
эти замкнутые громады —

мы вступили в неведомые пределы
и озарили тьму
свечением наших пальцев.

Там, во мне, глаза твои — окна
в тот край, где живу я при ясном свете.

Там, во мне, грудь твоя — море,
что влечет в глубину, на самое дно.
Там, во мне, твои бедра — пристань
для моих кораблей, приплывших
из дальних рейсов.

Счастье вьет серебряный трос —
я на привязи прочной.

Там, во мне, рот твой — пухом выложенное гнездо
для птенца-подлетка, моего языка.
Там, во мне, твоя плоть, словно плоть светоносная дыни,
сладостна бесконечно.
Там, во мне, жилы твои — золотые,
и я золото мою слезами, однажды
оно принесет утешенье.

Ты получишь высокий титул, обнимешь владенья,
дарованные отныне.

Там, во мне, под ступнями твоими — не камни дорог,
а навечно мой бархатный луг.
Там, во мне, твои кости — светлые флейты,
я из них извлекаю волшебные звуки,
что и смерть околдуют.

…Земля, море и небо.
Растрепаны поцелуями
земля,
море и небо.
Охвачена моими словами
земля,
охвачены моим последним словом
море и небо!

Песни мои навевают тоску по дому
на эту землю,
подавляя зубами всхлипы,
с якоря она сорвалась
вместе с печами доменными, башнями,
гордыми вершинами гор,

эта побежденная земля
раскинула предо мною ущелья,
степи свои, пустыни и тундры,