В украинской поэзии советского времени, кажется, нет большего защитника и последователя этих традиций, чем Рыльский. Приверженец классического стиха, поэт сумел наполнить его новым содержанием, доказал его полную жизнеспособность в условиях социалистического общества, указал на неисчерпанные художественно-изобразительные ресурсы, заложенные в нем.
И все же Рыльский — поэт-новатор. Его новаторство особого рода — неприметное, но органически вырастающее из традиционного. Он унаследовал от своих великих учителей, которыми сам считал Пушкина, Шевченко и Мицкевича, широту взгляда на мир, их гражданственность, глубокую думу о судьбах народа и отечества и их непревзойденное чувство меры и гармонии. Не сразу, постепенно пришло к Рыльскому и чувство современности («того позабудет завтрашний день, кто сегодняшний день забудет»), и это тоже было выполнением заветов его великих учителей.
Рыльский был национален в своем юморе и жизнелюбии, в любви к родному языку, к песне, думе, истории; интернационален — в уважении к человеку любой нации, в широте души, открытой всем ветрам мира, в любви к новому, современному, к людям, событиям, странствиям.
Под пером этого властелина формы украинский язык достиг удивительной гибкости, грации, являя свои действительно неограниченные возможности выражения самых глубоких мыслей и чувств, самых сложных понятий. Мелодичность стихов Рыльского давно замечена композиторами, — на его слова написано множество песен, хоров, ораторий, кантат, оперетт и опер. Рыльский знал и любил музыку, сам импровизировал мелодии и был на протяжении многих лет главным «поставщиком» словесного материала (текстов песен, либретто) композиторам.
Для языкотворчества Рыльского характерно постоянное обновление поэтического словаря и фразеологии, умение перевести в поэтический регистр слова и выражения будничного, бытового употребления. Им создано много неологизмов, но так мастерски, что в общем контексте они воспринимаются как общеизвестные, давно употребляемые слова. Эти неологизмы встречаются как в оригинальных, так и в переводных произведениях, а переводческое мастерство поэта общеизвестно. Напомним, что поэтические переводы, в которых переводчик — не раб, а соперник оригинала, занимают половину всего его литературного наследия. Рыльский обогатил художественную культуру украинского народа переводами «Евгения Онегина» Пушкина, «Пана Тадеуша» Мицкевича, «Орлеанской девственницы» Вольтера, переводами стихов русских поэтов от Пушкина и Лермонтова до Светлова и Прокофьева, белорусских, грузинских, армянских, латышских, литовских, узбекских, казахских, чувашских. К этому надо добавить переводы таких мастеров мировой поэзии, как Буало, Мольер, Ростан, Гете, Гейне, Гюго, Словацкий и других.
Смерть поэта 24 июля 1964 года, меньше чем за год до семидесятилетия, оборвала его песню на самой высокой ноте. Во всем величии встает перед нами поэт с ярко выраженным национальным обликом, вдохновенный певец дружбы народов. Максим Рыльский представляет собою новый тип писателя-патриота, воплотившего в себе лучшие черты человека и художника коммунистического общества; ему уготовано место классика советской литературы.
С. Крыжановский
Село Романовка на Киевщине (теперь Житомирской области), кудрявый лесок на чуть заметном взгорье, белые хаты и зеленые сады над речкой Унавой, — перехваченная плотиной река разливается в широкий, поросший камышом и кувшинками пруд… Босые дети с загорелыми ногами и пастушьими сумочками за плечами… Вечернее пенье девушек, нежным эхом плывущее вдаль, раздольные песни парней… Страстные соловьиные ночи, лягушечий хор и таинственный голос выпи… Мир — словно таинственная, чуть приоткрытая книга…
Я начал с этих летних и весенних тонов, — ведь о чем же и вспоминать, как не о весне и лете, тому, кому осень налегла на плечи, а зима посеребрила волосы. Я начал о селе, потому что именно с ним связаны самые сладостные и самые мучительные воспоминания о моих детских годах. А между тем я, собственно, родился и первые месяцы прожил в городе, на одной из тихих зеленых улиц Киева — на Тарасовской, 19 марта 1895 года.
Максимом меня назвали в честь одного из героев нашего прошлого, Максима Зализняка. Имя это выбрал мне отец со своими друзьями. При этом вполголоса была пропета песня «Максим козак Зализняк». Правда, моей матери больше было по сердцу имя Владимир, Володя. Во время крестин она, говорят, упросила веселого и не очень трезвого батюшку именно так и наименовать меня, и он провозгласил было уже «раба божьего Владимира», но отец мой подошел к нему, шепнул что-то весьма убедительное, и священник поправился: «Максима».
Читать дальше