Борис Чичибабин - Сияние снегов (сборник)

Мы ж свой крест никак не втащим –
тяжела деньжица.
Стало людям работящим
дома худо житься…

Уделите ж вы поэту
крохотку вниманья,
потому что в мире нету
высшего призванья.

От венчанья до скончанья,
если живы будем,
он не пан и не начальник,
а товарищ людям…

Не задумавшись, а сразу,
как с войны до дому,
я иду вослед Тарасу –
никому другому!

Вбок ведут, вихляя, тропы –
в дебри воровские
не обещанной Европы,
а больной России.

Никуда с нее не съеду –
прямиком до смерти
по Тарасовому следу,
по тернистой тверди!

Мне ж еще при строе старом,
что никак не сменим,
на всю жизнь примером стал он
и благословеньем.

Лина, вы горимостью святы –
знать, стихии дочь Вы,
чьи стихи – как ливень с высоты
на сухие почвы.

Ливень тот – всеслышимая часть
духотворной воли.
Вот и дивно мне, что Вы за власть –
ту, что вор на воре.

Не добро поэту защищать,
кто в чинах да в сане, –
Вы от них же, ставящих печать,
претерпели сами.

Ведь народ и пастыри – совсем
не одно и то же:
гляньте, кто в начальниках засел –
да все те же рожи!

Или все, что связано с Москвой,
Вам – как в горле костка,
и, хоть вор, хоть вывертень, да свой –
рассудили жестко?

Где ж просвет? Империи-то нет,
хлебушек-то дорог…
Лина, Лина, Вы ж таки поэт,
а не идеолог.

Разве, Лина, разных мы кровей?
Вам на губы перст мой!
Наша Русь природней и первей
царской да имперской.

Я при той в задышливой тоске,
не в зачет, что с риском,
зло клеймил на русском языке,
Вы – на украинском.

Тот и этот – как сестра и брат,
что роднее нету.
Оттого-то я как дурень рад
Вашему привету.

Кровный сын у матери Руси,
русско-украинской,
я ее крестительной росы
мускусом проникся.

Как же сыну матерь не любить –
что леса, что степи?
Во пиру ее да хмелем быть,
цветом шелестеть бы.

Щедротою житниц и криниц
напитавшись вдоволь,
перед милым ликом падать ниц,
как в Полтаве Гоголь.

Уж добро во мне обречено,
лишний час оттикав,
но светлы над нежностью речной
Киев и Чернигов.

Городами древними славна
Русь моя – Украйна,
а другая русская страна
растеклась бескрайно.

Ей земля у хаты не мила,
канув дымной горсткой, –
к шири страсть она переняла
у орды монгольской.

За ту ширь свободой заплатив,
лепотой лебяжьей,
грозным царством встала супротив
самое себя же.

Соблазнилась Азиею Русь,
чтобы стать Россией, –
сколько помню, столько и молюсь:
Господи, прости ей!

Но, коль позовет на Страшный суд
кроткий счет кукушкин,
за царей ответ не понесут
ни Толстой, ни Пушкин.

На одно я в мире обопрусь –
на родное слово,
Украина, Киевская Русь –
русскости основа!..

Вот и значит, Лина, что на том,
что на этом свете,
мы один и тот же вспомним дом,
материны дети.

В доме том господствовать и клясть
чуждо горней воле.
Вот и дивно мне, что Вы за власть
ту, что вор на воре.

Все гордыни – суета сует,
да кому что мило.
Вы ж от Бога истинный поэт –
достоянье мира.

Нам вечность знакома на ощупь.
Раскрытия тайны не жди.
И разве стихи для того, чтоб
во лжи уличались вожди?

Претит им гражданская слава,
в почете пиит иль гоним, –
они из другого состава
и заняты делом иным.

Душе, что от смуты раскисла,
певуче прикажут: «Проснись!» –
и жизни без воли и смысла,
напомнят про лад и про смысл.

Да только услышит-то кто их?
Уж верно, не зэк, не генсек.
Сидим у распивочных стоек,
не слышим, как падает снег.

Тому, кто о небо оперся,
встревоженный вестью с высот,
убийственна пошлая польза
и вряд ли в быту повезет.

Борению духа и плоти
еще не трубили отбой,
и, значит, поэзия против
того, что зовется судьбой.

О, ей бы хоть в ком-то из тысяч,
что низкой тщете предались,
сподобиться искорку высечь
огня, устремленного ввысь!