К западу от Кротоны лежат древние Локры. По словам Аристотеля, эта колония была основана беглыми рабами, прелюбодеями и ворами из материковой Локриды, но не исключено, что в его сообщении сказывается неприязнь Старого Света к Новому. Страдая от недостатков своей натуры, колонисты обратились за советом к Дельфийскому оракулу, который повелел им установить законы. Возможно, вопрошателем оракула был Залевк, ибо около 664 года он дал Локрам законы, которые, по его словам, продиктовала ему во сне сама Афина. То было первое писаное законодательство в истории Греции, хотя и не первое ниспосланное богами. Локрийцам оно понравилось настолько, что они требовали от каждого, кто вносит новый закон, говорить с веревкой на шее, чтобы в случае провала его можно было повесить с минимальными неудобствами для общества [594] Греки так любили эту басню, что рассказывали ее также о законах Катаны и Фурий. Эта идея особенно пришлась по вкусу Мишелю де Монтеню и, возможно, не утратила практической ценности и в наши дни.
[595] Grote, IV, 154–158; САН, IV, 115–116.
.
Обогнув носок италийского сапожка, путешественник достигает процветающего Реджио, основанного около 730 года мессенцами под именем Регия и известного римлянам как Региум. Проскользнув Мессинский пролив, возможно, являвшийся Сциллой и Харибдой «Одиссеи», мы попадаем на место, где стоял Лаос, а затем в древнюю Гиелу, римскую Велию, известную истории как Элея, ибо так писал это название Платон, и ее философы остались в памяти как элеаты. Около 510 года сюда прибыл Ксенофан Колофонский и основал здесь элейскую школу.
Он был личностью столь же незаурядной, как и его излюбленный враг Пифагор. Человек бесстрашной энергии и дерзкой предприимчивости, по его словам [596] Фраг. 24, см. Whibley, 89.
, он странствовал шестьдесят семь лет «по всей земле Эллады», всюду наживая опыт и врагов. Он писал и декламировал философские поэмы, поносил Гомера за его нечестивую непристойность, высмеивал суеверие, заложил гавань в Элее и из упрямства дожил до ста лет [597] Heath, II, 52; Mahafly, Greek Lit., I, 138.
. Гомер и Гесиод, пел Ксенофан, «приписали богам все то, что считается позором и бесчестьем у людей: воровство, прелюбодейство и обман» [598] Фраг. 7, см. Bakewell, 9.
. Но и сам он не был столпом правоверия.
Истины ясно никто не узрел и никто не узнает
Из людей о богах…
Но люди мнят, что боги были рождены,
Их же одежду имеют, и голос, и облик [такой же].
Если бы руки имели быки или львы или <���кони,>
Чтоб рисовать руками, творить изваянья, как люди,
Кони б тогда на коней, а быки на быков бы похожих
Образы рисовали богов и тела их ваяли
Точно такими, каков у каждого собственный облик…
Эфиопы — черными и с приплюснутыми носами,
Фракийцы — рыжими и голубоглазыми…
[Есть] один [только] бог, меж богов и людей величайший,
Не похожий на смертных ни видом, ни мыслью…
Весь целиком он видит, весь мыслит, весь слышит…
Но без труда, помышленьем ума он все потрясает [599] Перевод А. В. Лебедева с незначительными изменениями. — Прим. пер.
[600] Фраг. 14–15, 5–7, 1–3, см. Bakewell, 8.
.
По словам Диогена Лаэртского [601] Диоген Лаэртский, «Ксенофан», III.
, Ксенофан отождествлял своего бота со вселенной. Все вещи, даже люди, учил философ, произошли из земли по законам природы [602] Фраг. 9–10.
. Некогда вода покрывала всю землю, так как морские окаменелости находят в глубине суши и у горных вершин; в будущем вода, вероятно, затопит всю землю вновь [603] Bakewell, 10–11.
. И тем не менее все исторические перемены, вся разделенность вещей — лишь поверхностные явления; текучесть и многообразие пронизаны неизменным единством, сокровенной реальностью — Богом.
С этой исходной точки ученик Ксенофана Парменид Элейский подойдет к той идеалистической философии, которая, в свою очередь, будет в течение всей античности задавать тон мысли Платона и платоников, предопределяя пути европейского мышления вплоть до сего дня.
Тридцатью километрами севернее Элеи находится Посидония — римский Пестум, — основанная колонистами из Сибариса как главный италийский форпост милетской Торговли. Сегодня на это место можно попасть после приятной прогулки из Неаполя через Салерно. Неожиданно прямо у дороги, посреди заброшенного поля вырастают три храма, величественные даже в своем запустении. Ибо река, замкнувшая собственное устье столетними отложениями ила, давно уже превратила эту некогда здоровую равнину в болото, и даже безрассудное племя, возделывавшее склоны Везувия, в отчаянии бежало из этих малярийных долин. До нас дошли остатки античной стены, но еще лучше сохранились — как бы в силу своей уединенности — воздвигнутые греками святилища из скромного известняка, но почти совершенные по форме, построенные богам зерна и моря. Древнейшее из этих зданий, названное в новое время Базиликой, было, вероятнее всего, храмом Посидона; люди, обязанные своим достатком плодам и коммерции Средиземного моря, посвятили этот храм Посндону в середине того изумительного шестого века до нашей эры, который произвел на свет великие искусства, литературу и философию на пространстве от Италии до Шаньдуна. Сохранились внутренняя и внешняя колоннады, иллюстрирующие пристрастие греков к колоннам. Следующее поколение построило храм поменьше, также по-дорийски простой и мощный; мы зовем его «храмом Цереры», но не знаем, кто из богов обонял здесь аромат приношений. Еще поколение спустя, как раз накануне или вскоре после Персидской войны [604] Warren, Foundations, 241; однако Коулдвей (там же) датирует его примерно 450 годом.
, был возведен самый большой и пропорциональный из трех храмов, вероятно, также посвященный Посидону, — весьма удачно, так как из его портиков открывается манящий лик коварного моря. И вновь почти весь этот храм состоит из колонн: могучий и совершенный дорический перистиль снаружи, двухэтажная колоннада, подпиравшая когда-то потолок, внутри. Это — одно из самых впечатляющих зрелищ в Италии; кажется невероятным, что святилище, сохранившееся лучше любых римских построек, — дело рук греков, воздвигнувших его почти за пять веков до Христа. Можно отдаленно представить себе красоту и жизненную силу общины, располагавшую как ресурсами, так и вкусом, чтобы возвести такие центры своей религиозной жизни; и тогда мы вернее воссоздадим в воображении величие более богатых и обширных городов — Милета, Самоса, Эфеса, Кротоны, Сибариса и Сиракуз.
Читать дальше