Зоя Бакман: "Нас прятала старая женщина-дворник. Но настало время, когда она больше не хотела рисковать… И вот мы решили покончить со своей несчастной жизнью. Мама вышла с шестилетней сестричкой из дома, бросилась с ней под трамвай. Обе погибли! Разве можно забыть слова ребенка, которая спросила: " Мама, куда мы идем?.."
"Рейзеров Юрий, 1913 г. р., выдан немцам сокурсником по институту, расстрелян в августе 1943 года…" – "Гринфельд Лева, 1928 г. р., школьник, пришел попросить хлеба в дом, где жил, расстрелян у ворот…" – "Медведовская Маня, 1923 г. р., пряталась в русской семье, незадолго до освобождения города была выдана дворником дома и убита…"
В апреле 1944 года Красная армия вошла в Одессу, и подошло время подсчитывать еврейские жертвы. Их убивали на улицах города. Они погибали в степи‚ умирали от голода и жажды в свинарниках‚ замерзали в наглухо заколоченных вагонах‚ которые подолгу стояли на запасных путях; их вешали‚ расстреливали‚ сжигали живьем‚ топили в соленой воде лимана‚ гнали на минные поля для обезвреживания мин, убивали при попытке к бегству; баржи‚ груженные одесскими евреями‚ выходили в открытое море и вскоре возвращались пустыми‚ чтобы взять на борт очередную партию смертников. Их запирали в бараках, обкладывали соломой, обливали нефтью, сжигали стариков, больных, малых детей, которые не могли дойти до смертной ямы, – жители окрестных деревень бежали из домов от ужасного запаха.
После войны подсчитали примерное количество жертв. В Дальнике было уничтожено около 5000 евреев‚ в Сортировочной и Сухих Балках – 20 000‚ в Березовке и Ахмечетке – по 4000‚ в Доманевке – до 18 000‚ в Богдановке – 54 000 евреев Одессы и других районов страны. Исследователи полагают‚ что погибло не менее 90 000 одесских евреев‚ в живых остались немногие – те‚ кому удалось спрятаться и пережить ужасное время.
Из воспоминаний: "Бабушка после войны не могла жить в Одессе. Ей в 1944 году рассказали, что видели дедушку повешенным за ноги. Тогда она и сказала: "Буду скитаться по углам, но в Одессу не вернусь…"
"Я выступала по радио в Израиле, рассказывала о том, как спаслась в Богдановке. Позвонила женщина, сказала: "У меня сожгли в Богдановке двух моих детей. Ты моя дочь". После освобождения она не могла родить ребенка, и я стала ее дочерью, называла мамой. Я ее и похоронила – ведь она тоже из Богдановки…"
7
Из семейной памяти родственников автора:
Бася и Яков жили на Земской улице‚ дом 17‚ и оттуда ушли в Слободку. Их путь лежал‚ быть может‚ мимо того здания‚ где некогда располагался "Унионъ" – фотография с цинкографией‚ и братья Померанц сделали всё возможное‚ чтобы остались они у меня‚ плечом к плечу‚ в зрелые свои годы‚ строгие‚ с уважением к себе‚ в невозможном сходстве с будущими внуками. Вскоре Бася вернулась за вещами‚ а затем уже не появлялась.
Ривочка – совсем еще юная‚ явно до замужества – смотрит на меня со снимка с обещанием во взоре: жить скромно‚ любить верно‚ поднимать детей своих‚ которые непременно у нее появятся. Рива‚ Залман, дочка их Фрима ушли в Слободку и исчезли.
Исачок на снимке‚ младшенький‚ любимец матери – с молодой женой‚ голова к голове‚ в лучшие свои годы‚ а в глазах у него нерастраченная печаль. Исаак‚ Люба‚ дочка их Фрима тоже ушли в гетто и тоже исчезли: ни следа‚ ни могилы‚ ни камня надгробного. Какой путь прошли? Какую муку приняли? Какие собаки растаскали их кости?..
А Мотлу спрятали знакомые – на Молдаванке или на Пересыпи. В одну из ночей она вышла подышать воздухом‚ и встретился ей старый знакомый‚ настройщик роялей‚ который приходил к ним прежде и обедал в гостях. Он узнал Мотлу‚ выследил ее укрытие и выдал полиции. Ее взяли‚ водили по улицам с табличкой "Jude"‚ а потом Мотлу повесили – в славном городе на море‚ который называли "маленьким Парижем"‚ "Южной Пальмирой"‚ "красавицей Юга".
После войны мой отец приехал в Одессу. Вышел из вагона‚ прошел по Успенской улице‚ постоял на Земской: голову кружило‚ сердце рвало когтями – первым же поездом вернулся в Москву‚ на Никитский бульвар‚ в девятую квартиру‚ и больше уже в Одессу не приезжал. Была когда-то большая‚ шумная‚ дружная и хлебосольная семья‚ но вот пришли немцы, и не осталось никого. Только отец‚ да мы с братом‚ да несколько племянниц с племянником.
И собираться стало некому.
Слушать песни – некому.
И изредка лишь‚ вечерами‚ отец вставал у окна и пел те самые песни‚ пел – подражал Шульману‚ Эпельбауму. Чаще всего Шульману. Голос высокий‚ с переливами‚ мелодии печальные‚ тоскливые. А мы лежали в постелях и слушали. И люди под окном‚ на московском бульваре‚ в центре города‚ слушали, быть может, тоже...
Читать дальше