Сам автор трактата «О возвышенном» вспоминает другой эпизод из Библии – вероятно, он был первым греческим ритором, который включил Библию в канон хорошо написанных книг и увидел в темном и иногда странном писании иудеев ту же эстетику, что видел у Сапфо. Он называет слова «Да будет свет» примером возвышенного: свет возникает вместе с произнесением этих слов – не как механическое следствие, но как необходимый феномен, без которого в мире божественной воли было бы неуютно. Свет – непременное присутствие библейского Бога, оно же первый атрибут мира, и если считать, что библейский Бог говорит с миром языком сотворенных им вещей, то свет – это основа любой эстетики, любого познания чувств, дающих нам представление об общем смысле мира.
Трактат «О возвышенном» написан в I веке н. э. и по сути является полемическим письмом против одноименного трактата Цецилия, римского оратора. Политическая победа Рима над Грецией привела к тому, что риторика расцвела в Риме, а в греческих землях ей уже было делать нечего. Самое большее, она могла обратиться в орудие воспитания или в предварительную школу философии – блестящий пример такого переосмысления риторики мы находим в лице Плутарха. Автор трактата «О возвышенном» был недоволен тем, что римляне выводят величие своей речи из своего политического величия, считая, что если от природы им дано повелевать всем миром, то их речь сама будет раздавать повеления.
Наш полемист, напротив, вскрывает сложность возвышенного опыта: он не может быть сведен ни к памяти, ни к воспоминанию, ни к обучению, ни к личному таланту Тогда как римляне, настаивая на том, что все этапы работы ритора требуют вдохновения, и открыли путь понятию личной одаренности. Ритор римского типа рассуждает о богах, а не вдохновляется той историей, в которой действовали боги. Для древнегреческого ритора было обычным делом упомянуть о божественных предках своих клиентов, сказать о героях как полубогах, поразмышлять о дарах богов, щедро выпавших его городу, или призвать божественный жребий на свою сторону. По сути, древнегреческая риторика – азартная игра, искусство словесной комбинаторики, словесного обращения с судьбой, которое и может помочь новому героическому триумфу. Как сказал русский поэт,
Иных богов не надо славить:
Они как равные с тобой,
И, осторожною рукой,
Позволено их переставить.
Римляне поняли риторику иначе: как искусство помнить обо всем и всем повелевать. Для римских риторических систем умение запоминать, умение собирать публику, умение произносить речь вовремя стали не менее важны, чем композиционные и стилистические достижения классической риторики. Судя по всему, Цецилий так и мыслил возвышенное: то, что лучше всего запоминается, что ярче всего заметно, что становится маяком гражданской жизни. Но автор нашего трактата (в некоторых рукописях обозначенный в результате ошибочного прочтения как Лонгин) считал, что возвышенное настолько поражает воображение, что его трудно запомнить, но без него дальнейшая жизнь теряет смысл.
Источник мысли автора трактата – древнегреческие представления о епифаниях, явлениях богов. Боги Греции ничем не отличались от людей – ни ростом, ни обликом, а атрибуты божества, вроде нимба или иного блеска тела или сладостного голоса, были желательны, но не обязательны. Ведь греческие боги сами зависимы от судьбы и потому не могут победить время и пространство яркостью своего явления. Но у них есть другие свойства, которые никогда не позволят спутать их со смертными. Это ясный взор, легкая, летящая походка, уверенность и умение благословить героев даже в самой трудной ситуации. Боги не столько прекрасны, сколько распространяют вокруг себя красоту, наделяя ей героев. Взгляд бога или богини пронзителен и строг, яростен и взыскателен, но герой чувствует себя не просто получившим благословение, но плененным красотой.
Возвышенное в одноименном трактате больше всего и похоже на этих богов. Оно само может быть суровым и непривлекательным, но при этом его действие настолько несомненно, что мы можем любоваться законом этой несомненности как высшей красотой. Возвышенное противопоставлено пошлости, и автор трактата первый в мировой литературе изобразил пошлость, заметив, что даже лучшие из лучших греческие писатели иногда допускали слишком напыщенные выражения.
Например, сравнение молчащих людей с мраморными статуями или выражения вроде «я весь обратился в слух» пошлы – именно потому, что свысока оценивают происходящее и одновременно полностью его оправдывают. Ксенофонт и Платон, великие писатели, согласно трактату, не смогли избежать пошлости, потому что слишком много работали над стилем. Тогда как настоящее возвышенное проистекает из благородного и при этом скромного образа мысли.
Читать дальше