Юстейн Гордер - Мир Софии

Для Платона вечно и неизменно отнюдь не физическое «первоначало», а некие духовные или абстрактные формы, образцы, по которым создаются все предметы и явления.

Уточняю: досократики предложили правдоподобное объяснение природных изменений, не предусматривавшее того, чтобы вещи по-настоящему «менялись». Они утверждали, что в круговороте природы существуют некие вечные, постоянные мельчайшие частицы, которые не поддаются разрушению. «Конечно, София! Так оно и есть!» — говорю я. Но у досократиков не было приемлемого объяснения того, как эти мельчайшие частицы, некогда бывшие «кирпичиками», составлявшими лошадь, по прошествии четырех-пяти веков могут вдруг опять слепиться вместе и воссоздать лошадь… или слона… или, скажем, крокодила! Платон подчеркивал, что из Демокритовых атомов никогда не получается «кроколон» или «слонодил». Эта мысль и дала толчок его философским размышлениям.

Если ты уже поняла, к чему я клоню, можешь пропустить следующий абзац. На всякий случай привожу еще пример: ты берешь часть конструктора «Лего» и строишь из него лошадь. Потом разбираешь ее и кладешь детали в коробку. Тебе не приходится рассчитывать, что, потряся коробку с конструктором, ты получишь целую лошадь. Разве детали могут сами по себе соединиться в новую лошадь? Нет, София, построить лошадь можешь только ты… и только потому, что у тебя в голове есть представление о внешнем виде лошади. Таким образом, лошадь из конструктора создается по образу, который неизменен от одной лошади к другой.

Удалось ли тебе справиться с заданием про 50 одинаковых пирожных? Давай исходить из того, что ты свалилась на землю с луны и никогда в жизни не видела кондитерской. И вот ты заглядываешь в довольно соблазнительную кондитерскую и видишь 50 разложенных на столе одинаковых пряничных человечков. Полагаю, ты бы почесала в затылке и стала соображать, как они могли получиться одинаковыми. Впрочем, у одного из них, скажем, не хватает руки, у другого отвалилась голова, а у третьего вырос огромный живот. По зрелом размышлении ты, однако, склонишься к выводу, что все пряники имеют, так сказать, общий знаменатель. Хотя ни один из них не идеален, у них явно должно быть общее происхождение. Ты поймешь, что все пряники сделаны одной и той же формой. Более того, София: тебя охватит сильнейшее желание увидеть эту форму. Ведь ясно, что сама форма должна быть несравненно более совершенной — я бы сказал, более красивой, — чем любое из ее менее казистых подобий.

Если ты справилась с заданием самостоятельно, значит, ты решила одну из философских проблем точно так же, как Платон. Подобно большинству философов, он «свалился с луны». (И устроился сверху кроличьего меха, на самом кончике шерстинки.) Его заинтересовало, почему все явления природы схожи друг с другом, и он пришел к выводу, что это объясняется существованием ограниченного числа форм, лежащих за всем или в основе всего сущего. Эти формы Платон называет идеями. За всеми лошадьми, свиньями и людьми находится «идея лошади», «идея свиньи» и «идея человека». (К примеру, в вышеупомянутой кондитерской могут делать пряничных человечков, пряничных свиней и пряничных лошадей, ведь в любой порядочной пекарне есть не одна, а несколько форм. Однако на каждый вид пряников приходится одна-единственная форма.)

Вывод: согласно Платону, за «чувственным миром» должна стоять особая действительность. Такую действительность он называет миром идей. Здесь находятся вечные и неизменные «первообразы» (образцы) всех явлений, с которыми мы сталкиваемся в природе. Это примечательное мировоззрение известно как платоновская теория идей.

Надеюсь, София, ты поняла все, что я рассказывал. Но ты вправе спросить: неужели Платон всерьез утверждал такое? Неужели он действительно считал возможным существование подобных форм в некоем ином мире?

Нет, Платон не утверждал этого на протяжении всей своей жизни, однако в некоторых его диалогах звучат именно такие мысли. Попытаемся проследить за ходом его рассуждений.

Как уже говорилось, философ стремится к постижению вечного и неизменного. Вряд ли, например, был бы толк от философского труда о жизни конкретного мыльного пузыря. Во-первых, сомнительно, чтобы можно было успеть досконально изучить его, прежде чем он исчезнет. Во-вторых, философское сочинение по поводу предмета, которого никто не видел и который просуществовал каких-нибудь пять секунд, скорее всего, пользовалось бы весьма ограниченным спросом.