Мы пили в честь Друга,
Пьянея, даже до сотворения вина.
Нет сомнения, что дервиши, мечтавшие стать суфиями, традиционно собирали воедино для изучения все остатки этого учения, которые им удавалось найти, ожидая того момента, когда среди них, быть может, появится толкователь и вдохнет жизнь в принципы и практику, действенный смысл которых был для них утерян. Эту теорию можно обнаружить и на Западе -- конечно же, в масонстве с его понятием "утерянной тайны". Такая практика вполне подтверждается, например, в учебном руководстве "Авариф-аль-Маариф", и интересующиеся подобными деталями рассматривают это как проявление мессианских ожиданий, характерных для суфизма. Чем бы это ни было, а оно относится лишь к "подготовительной ступени", но не к собственно суфизму, имеются свидетельства, что время от времени людей в Европе и на Ближнем Востоке, независимо от их психологических представлений или веры, находили и вдохновляли на путь суфийского учения приходившие к ним учителя, иногда таинственного происхождения. На протяжении веков в таких людях видели Вселенских, или Совершенных, Людей ("Инсан-и-Камил"). Так было и в случае Руми и Шамса из Тебриза; Бахааддина Накшбанда из Бухары; ибн аль-Араби, который в своем учении использовал термины религии, образы древности и любовную поэзию; и многих других, менее известных в западной литературе.
Проблема для изучающего здесь может заключаться не в том, имела ли место такая "иррациональная" форма деятельности или обновления традиции или нет, но скорее в психологической трудности признания этих людей как действительно имевших особое назначение -- "воссоединить ртутные шарики" или "восстановить, пробудить внутренний поток в человеке".
Но мы даже еще не приступили к перечислению тех областей, в которых суфии или учения, по общему признанию разработанные ими, причем последние составляют меньшую часть действительного количества, поскольку суфизм есть действие, осуществляли социальную, философскую и другие формы деятельности на протяжении последнего тысячелетия. Такие внешне различные по характеру личности, как прямолинейный Руми, праведный Чишти, "Богом опьяненный" Халладж, государственные мужи Муджаддидов, веками трудились, прилагая свои силы для действительного воссоединения общин, внешне необратимо разъединенных.
За свои страдания, оцениваемые по несоизмеримым и зачастую ошибочным меркам своих толкователей, эти люди заклеймены как тайные приверженцы христианства, иудаизма, индуизма, как вероотступники и солнцепоклонники. Раз орден Бекташийа пользовался числом двенадцать и отводил, подобно Араби и Руми, христианским мифам почетное место в своих учениях, то было решено, и так считается до сих пор, что они наживаются за счет множества христиан, живущих в данной местности и не имеющих реального руководства. Правомерность этого обвинения определится после проверки суфийского ответа, что христианские, равно как и многочисленные другие формулировки, содержат весьма ценные прозрения, которые, при подходящих обстоятельствах, могут быть приложимы к человеку.
Последователи ходжи Бекташа считались и до сих пор считаются в некоторых местах людьми безнравственными, просто потому, что они допускают в свои собрания женщин. Никто не мог или не желал понять их, когда они говорили, что необходимо восстановить социальное равновесие в обществе, покоящемся на мужском господстве. "Восстановление социального положения женщин" воспринималось просто как предлог для оргий, пока не стало в наше время "благородной" целью.
Есть еще одна важная особенность суфиев, которая приводит в негодование -- и даже бешенство -- определенного сорта людей, но которую тем не менее невозможно обойти. Это -- утверждение, что когда суфийская деятельность сосредотачивается в одном месте или одной общине в очень активной и "реальной" (не подражательной) форме, это делается лишь на ограниченное время и в определенных целях. Такое заявление непереносимо для подобного сорта людей, которые говорят: "Хочу это здесь и сейчас, или вообще не нужно". Иначе говоря, идея заключается в том, что ни одно общество не является совершенным, а его нужды не бывают в точности те же, что у других обществ. Ни один суфий не вводит установлений, рассчитанных на долговечность. Внешняя форма, которой он пользуется для передачи своих идей, представляет собой преходящий проводник, предназначенный для местного применения. "То, что вечно, -- говорит он, -- находится в другой сфере".
Читать дальше