'Иван

Он лежал один. Лежал на спине, повернув голову к двери. Как вы добры… - тихо сказал он. нельзя говорить! - испуганно прервала я. Вы страдаете? Болит у вас что-нибудь?

Он улыбнулся и показал мне на стул около самой кровати.

Три минуты, - сказала я и взяла со стола его часы. Он отнял их и удержал мою руку. Скажите: вы пришли бы? вам? Но я была, дорогой мой. Были?! Да не разговаривайте! нельзя. слаб, - прошептал он. чем вам рассказать, чтобы вы молчали? Сегодня едете? Нет, завтра.

Так завтра непременно приходите опять. Я буду ждать. Придете? Конечно.

Вошел доктор и с любезной улыбкой обратился к Чехову. Пора, Антон Павлович. Не утомитесь.

Минутку… Лидия Алексеевна! У меня просьба… Доктор предупреждающе поднял палец и потом подал ему листик бумаги и карандаш. Антон Павлович написал:

«Возьмите мою корректуру у Гольцева в «Русской мысли» сами. И принесите мне почитать что-нибудь ваше и еще что-нибудь».

Когда я прочла, он взял у меня записку и приписал:

«Я вас очень лю… благодарю». «Лю» он зачеркнул и улыбнулся. простилась и пошла к двери. Вдруг Антон Павлович окликнул меня.

Лидия Алексеевна! Вы похожи на гастролер-шу! - громко сказал он.

Это платье - Чайка, - смеясь, сказала я. Доктор возмутился.

Антон Павлович! Вы сами врач… Завтра, если вам будет хуже, - никого не пущу. Никого!

Мы с Алешей шли обратно, и я все время утирала слезы, которые катились по лицу.

Дома меня ждали две телеграммы. Одна: «Надеюсь встретить 27. Очень соскучились». Другая: «Выезжай немедленно. Ждем. Целуем».

На другое утро третья: «Телеграфируй выезде. Жду». отправилась в редакцию «Русской мысли» к Гольцеву за корректурой.

Узнав, что я была в клинике, он стал меня расспрашивать о состоянии здоровья Чехова и подозвал еще двух или трех лиц. Вот… свежие новости об Антоне Павловиче.

Плохо, что весна, - сказал кто-то. - Вчера река прошла. Это самое опасное время для таких больных.

Я слышал, что он очень плох, очень опа сен… - сказал еще кто-то. Значит, к нему допускают посетителей? Нет, нет, - сказал Гольцев. - Лидия Алексеевна передаст ему наши поклоны и пожелания, и скажите ему, что с корректурой спеха нет. Пусть не утомляется. ушла из редакции очень расстроенная. Антон Павлович произвел на меня впечатление умирающего, а тут еще говорили, что он очень, очень плох, упоминали про реку… «Самое опасное время»… Чувствовалось, что считали его погибшим.

Идти в клинику было рано (раньше двух меня не пустили бы), и я пошла на реку.

На мосту я подошла к перилам и стала глядеть вниз. Лед уже шел мелкий, то покрывая собой всю реку, то оставляя ее почти свободной. День был солнечный, какой-то особенно голубой и сияющий, но в нем мне чудилась угроза, как и в мчавшейся из-под моста буйной нетерпеливой реке. Набегали льдины, кружились и уносились вдаль. Мне казалось, что река мчится все скорее и скорее, скорее, и от этого слегка кружилась голова.

Вот… Подточило, изломало и уносит. И жизнь мчится, как река, и тоже подтачивает, ломает, сбивает и уносит. «Самое опасное время»… «Плох Антон Павлович! Очень плох!»

Припомнилась мне его печать, которой он последнее время запечатывал свои письма. На маленьком красном кружочке сургуча отчетливо были напечатаны слова: «Одинокому везде пустыня».

«До тридцати лет я жил припеваючи», - как-то сказал он мне. После тридцати осилила, изломала жизнь? Жизнь! могла ли она удовлетворить такого чело171 века, как Чехов? Могла ли не отравить его душу горечью и обидой?

…едва он серьезно и требовательно оглянулся кругом, как уже начал себя чувствовать в пустыне, как уже стал одиноким. пошла покупать цветы. Антон Павлович написал: «И еще что-нибудь». Так вот пусть цветы будут «что-нибудь». клинику я пришла как раз во-время. Меня встретила сестра. - Нет, Антону Павловичу не лучше, - ответила она на мой вопрос. - Ночью он почти не спал. Кровохарканье, пожалуй, даже усилилось… Так меня не пустят к нему? спрашивала доктора, он велел пустить. Сестра, очевидно, была недовольна и бросала на меня неодобрительные взгляды. сорвала с своего букета обертку из тонкой бумаги.

- Ах! - воскликнула сестра. - Но ведь этого нельзя! Неужели вы не понимаете, что душистые цве ты в палате такого больного… испугалась. Если нельзя, так оставьте… оставьте себе. ? Она улыбнулась. - Все-таки, раз вы принесли, покажите ему. #** палате я сразу увидела те же ласковые, зовущие глаза.