У рыбацкого костра

И берегли. Берегли вместе с рыбой и само озеро. И жила она, эта неглубокая таежная вода, жизнь в которой так легко можно было нарушить, вычерпав ее разом всю до дна.

На Чебусозере при жизни Марка Алексеевича я не бывал, но ничего на земле не вечно - простился навсегда со своим озером и старый рыбак. На похороны отца приехали из города сыновья, помянули родителя сначала, как водится, за столом, а там продолжили поминки и на родовом озерке. Так и я узнал тропу к этому таежному водоему. Ну ладно бы мне одному открылась тог да дорога к кладовой дедки Марка, сберег бы я озеро. Но вместе с наследниками Марка Алексеевича отправились к поминальной ухе на Чебусозеро и прочие гости, не связанные с нашей деревушкой никакими договорами, закрепленными сельским сходом.

Озеро поразило всех своей щедростью. Уху мы варили из таких окуней, которые отказывались влезать целиком в большой «семейный» котелок - рыбу помельче, как раз для ухи, никому так и не удалось поймать. У кого-то щука порвала леску, у кого-то окунь-гигант обломал конец удилища, у какого-то рыбина стянула с плота всю снасть целиком. Словом, Чебусозеро показало себя. И его, конечно, запомнили. Запомнили и следующей весной нагрянули с семьями, и не в ручей, где помаленьку полавливал щук, какие поглупей, старый рыбак, а к берегам, затопленным полой водой, где среди кустов и кочек, оступившихся в весеннее озеро, нерестились щуки… За щукой досталось, видимо, и местным окуням, а там и плотве-сороге, что так же, как щуки, открыто играла свои весенние игры-нерест у седой стены прошлогоднего тростника, играла в былые времена так яро, что этот тростник от трущейся сороги-плотвы ходил ходуном.

После первого весеннего сетевого разбоя озеро сразу притихло, и теперь доставать здесь рыбу для рыбного пирога бабке Лизе приходилось с очень большим трудом. Новая весна - новый разбой, и Чебусозеро стихло совсем. Не могли, конечно, не могли грабители выгрести здесь всю рыбу, но рыбы в озере не было: не было на червя, на хвостик, и только спиннингом после нескольких часов ювелирной работы выловил я небольшого щуренка…

Что случилось? Почему озеро замолчало совсем? Погибло или притихло, обиделось и теперь не отвечает даже порядочному человеку?

Как там теперь? А вдруг оно отошло, оправилось, забыло обиду и снова вернуло себе свои силы? - с этими вопросами я и шел тихой сентябрьской тропой к Чебусозеру…

Вот и вода блеснула впереди за кустами. Вот и старый плот Марка Алексеевича - плот уже негодный, его давно не затаскивали на берег, и он весь вымок, набух и почти опустился в воду. Этот плот уже не держал человека. Нигде не было и того весла, которое старый рыбак оставлял всегда в стороне от тропы под густой елкой, - лихие рыбачки, захватившие озерко после Марка Алексеевича, видимо, отыскали и куда-то уволокли и его весло.

На озере были новые плоты. Целых три здоровущих, грубо сколоченных, тупых и тяжелых, не то что игрушка-плотик с инициалами прежнего хозяина озерка на одном из бревен - КМА (Калинин Марк Алексеевич).

Я отвел от берега один из плотов и взял в руки спиннинг. Я немного знал это озеро, знал его глубины, утренние и вечерние берега, места окуневые и щучьи. Знал, какие блесны лучше всего здесь по лету, по осени, в солнце и в пасмурный день. Все эти знания по-прежнему были со мной. Я был и теперь внимательно тих к таежной воде, но озеро и на этот раз почти никак не отвечало мне. Я так же выловил всего одну небольшую щучку и так же вернул ее обратно озеру…

- Прости, Чебусозеро! Прости, если сможешь, непорядочных людей! Прости и не отворачивайся разом ото всех - ведь не все люди несут с собой только разор!

Я снова шел по тихой осенней тропе. Возле самой тропы то и дело вставали красноголовые крепыши подосиновики. Но я не брал в этот раз грибы - я оставлял их лесу и лесной тропе, которую когда-то, давным-давно, проложил к Чебусозеру рыбак-стара- тель Марк Алексеевич Калинин…

(№ 48, 1988)

Николай Старшинов

Еще очень рано. Солнце не взошло, хотя и высветило уже вершины огромных ветел и тополей, возвышающихся перед избами, и подновленную церковную колокольню.

А я, держа в одной руке удочку, а в другой - банку с червями, пробираюсь по узкой тропинке между нашим и соседским огородами. Стараюсь идти бесшумно. На цыпочках. Чтобы не услышал моих шагов сосед, дед Монахов, которого в деревне все зовут Шишком.