У рыбацкого костра

Рысцов выслушал Клементьева, недоуменно, протестующе повел плечами, огляделся, наяву ли все это или померещилось, поманил пальцем Воронка и приказал негромко, будто никому другому и не полагалось слышать его, исключительно к службе относящиеся слова: «Развиднеется, гони пацана к чертовой матери! Сорвется ненароком, с нас шкуру спустят. Свидетелей не найдешь, умотают на машине с нашей рыбой».

Ждать рассвета не пришлось.

Вслед за Рысцовым растаяли в призрачно-голубой ночи и шлюзовские; уходили не прощаясь, быстро, принужденно, как перед черной грозой, когда над Окой кружат тучи, и посверкивает, погромыхивает, и в смятении прячутся рыбы и люди.

Под плотину подошел голавль, мерный, в полкило каждый, казалось, они жадно ищут в придонных струях одинокие теперь спиннинги Клементьева. Инженер сновал между устоем и Алешей, потом крикнул ему, чтобы тот сам повел голавля к берегу.

Алеша держал спиннинг двумя руками, рыба в тугом потоке казалась ему могучей, может, побольше первого голавля. Он неосторожно наклонил спиннинг, леска и удильник вытянулись в линию, неостановимо затрещал затвор, и леска вяло провисла, напугав Алешу, но длилось это мгновения, снова дрогнула и напряглась снасть, удильник затрясло еще сильнее. «Выбирай потихоньку!» - крикнул Клементьев, и Алеша стал мерно, потрескивая затвором, наматывать леску, чувствуя, что он и сильная, упрямая рыба двигаются теперь в шаг. Он подвел ее к устою и так рванул из воды, что она пролетела над его головой и, оглушенная ударом о бетон, сошла с тройника.

Еще у них хватало кузнечиков и лягушат, но рядом с Клементьевым лежал смотанный спиннинг и только что вытянутый из воды кукан: десяток голавлей - все, кроме первого, которому механик Николай помял жабры, - топырили плавники, слабо вздымали словно потяжелевшие жаберные крышки. Во всем был конец рыбалки: в отрешенном взгляде Клементьева, в собранном спиннинге и поднятом из канала кукане.

Снова появилась жена инженера. Она не откликнулась мужу, пошла по плотине, не оглядываясь, к пойменному берегу. Клементьев смотрел в ясную удлиненную лунным светом даль плотины, на мещерское темное заречье, с черно-зеленой зубчатой кромкой леса, с невидимыми, спящими, открытыми только душе человеческой деревнями и селами. Острый глаз Алеши угадывал всю дремлющую в июльской ночи пойму, стадо, сбившееся в загоне, толоку, казавшуюся бестравной, вытоптанной до последнего стебелька, сумеречные липовые рощи поодаль. А Клементьев будто только теперь, в недобром безлюдье, встревоженный уходом жены, вполне ощутил, куда занесла его судьба, как прекрасен мир вокруг, опечалился и глухими часами азарта, и тем, что этой ночью он навсегда распрощался со спасенной им плотиной.

Клементьева скоро вернулась, прошла к поводкам, на которых в темной воде коротали ночь пленники Рысцова, подняла на устой жереха, открыла застежку и сбросила белобрюхую рыбу в реку. «У него и на той стороне были запасы», - сказала она. Только щуку Клементьева не решилась трогать одна, подозвала Алешу, и вдвоем они справились с неподатливой стальной застежкой. «Вера! - запоздало встревожился Клементьев. - Он скажет, что мы украли». - «Напишешь ему, извинишься, - язвительно ответила она. - Ничего он не скажет!» - «Он не может думать иначе». - «Ах, какая беда, что он подумает о тебе! Если тебя это тревожит, то вот свидетель: Алеша скажет, что это я отпустила рыбу». - «Ему лучше помолчать, - заметил Клементьев. - Лучше сказать, что я украл, увез; ему здесь жить». - «Вы не крали! - воскликнул мальчик в душевном смятении. - Я щуку отпустил». - «Всю рыбу освободила я: помни это, Алеша». - «Нет, - упрямо сказал он. - Щуку мы вместе. Щуку вместе…» Клементьева облегченно рассмеялась: упорство мальчика пришлось ей по сердцу. «Пусти и своих, Володя, - попросила она. - Живых отпусти!» Клементьев молчал, жена склонилась было к голавлям, но увидела глаза Алеши, полные горького недоумения, обиды за Клементьева, за попранное дело, которым они занимались честно, и отпустила. Двух голавлей инженер снял и перевязал их на кукан Алеши.

Домой Алеша собрался короткой дорогой, по крутояру, к спящей деревне, но Клементьев не отпустил его, сказал, что довезут до порога; даже Рысцов не решался прогнать Алешу до рассвета, неужто они хуже Рысцова. «Мне пешком близко, - отказывался Алеша: было неловко, что жена инженера повезет его через деревню к избе, - а машиной в объезд». «Отец кем работает?» - спросил Клементьев уже на ходу, повернувшись к нему с переднего сиденья. «Его на войне убили». - «Ты не помнишь его?» - «Хорошо помню: мне четвертый год шел». Почему-то всегда ему было важно знать самому и чтобы другие знали, что отца он помнит хорошо. «Ты, оказывается, старый! - удивился Клементьев. - Я думал, лет десять». - «Я в шестой перешел». - «А я, брат, тебя, как пацана, за чиликанами гонял… Чего тебя караульщик не любит?» - «Никого он не любит, только себя». «Не бойся ты их, Алеша», - сказала Клементьева. - «А я не боюсь; они у плотины, а мы - на реке».