mmmavro.org | День 135, Ад

Чёрт! Это я что же, так за столом и заснул? – с изумлением подумал он. За окном была уже глубокая ночь. Взгляд его упал на лежащую перед ним раскрытую тетрадь. – Это что?.. А, ну да, я же дневник вести решил...

Спать хотелось нестерпимо. Фалеев захлопнул тетрадь, зевая, встал из-за стола и, пошатываясь, как пьяный, побрёл в спальню. Кое-как разделся, рухнул в постель и сразу же заснул как убитый. Отрубился.

----------------------------------------

Солнце, дошло уже до середины комнаты. Парило. Погожий летний денёк был в полном разгаре. Неподвижно сидя за кухонным столом, Фалеев тупо смотрел перед собой остановившимся взглядом и машинально помешивал ложечкой в чашке с начинающим уже остывать кофе. Время остановилось. Фалеев его просто не замечал. Он словно застыл в этой своей ледяной неподвижности.

Ложечка звякнула. Фалеев наконец очнулся и медленно опустил глаза на стоящую перед ним, забытую почти чашку... Вынул ложку, бережно положил на блюдечко, взял чашку и залпом выпил... Аккуратно поставил чашку обратно на блюдце (ложечка опять тихонько звякнула), встал со стула и прошёл в свой кабинет... Постоял немного у письменного стола, будто в нерешительности, легонько постукивая кончиками пальцев по поверхности... Взгляд его внезапно упал на лежащую на столе раскрытую тетрадь. Фалеев бешено схватил её и, яростно выдрав исписанные листы, несколькими судорожными и резкими движениями скомкал их и с силой зашвырнул в стоящую у стола корзину. Затем, погаснув, сникнув, и словно исчерпав этой своей непонятной выходкой всю имеющуюся в нём энергию, безвольно и вяло плюхнулся в кресло и вновь замер не шевелясь. Как до этого на кухне. Он по-прежнему находился в состоянии ступора, из которого никак не мог выйти. На душе было неимоверно тяжело. На неё словно какая-то пелена свинцовая упала, мгла серая опустилась. И всю укутала.

То, что ему приснилось этой ночью, не допускало больше никаких сомнений – происходило что-то немыслимое. Что-то немыслимо-чудовищное, не оставлявшее уже места ни для каких бравад и шуток. Накануне, когда он дневник вести задумал, он в глубине души ещё этого не осознавал. Да и невозможно это было "осознать". Слишком странно. Разум отказывался это делать. Так невозможно, скажем, "осознать" смерть. Никто из живущих не верит до конца в её реальность. Поэтому только и живёт. Поверить – значит, умереть. Задохнуться в тот же миг от нестерпимого ужаса!

Нельзя, не позволено никому заглядывать в глаза смерти. Ни смерти, ни Богу, ни Дьяволу. Душа сгорит в тот же миг! И останется – пустыня. Нет здесь ничего ни романтического, ни героического, это просто – нельзя. Выше сил человеческих. Человек этого – не может. Как не может он, к примеру, прыгнуть в доменную печь, в расплавленную сталь, и остаться живым. Как не может... Да много чего он не может!

Да, накануне Фалеев ещё играл и кокетничал. Теперь игры кончились. Теперь ему было не до дневников. Он бы отдал всё на свете, наверное, лишь бы этого не происходило! – не с ним! только не с ним!! с кем-нибудь другим! ну, почему он!? – но это происходило. И происходило именно с ним. И поделать с этим было ничего нельзя.

И ни с кем нельзя было разделить страшную эту ношу. Ни с кем!..

2.

– Нет, – хрипло сказал Фалеев вопросительно глядевшему на него мускулистому, по пояс голому человеку в красном капюшоне и покачал головой. – Нет! Я не буду.

……………………………………………

Какой-то полутёмный зал. Огромный, ярко пылающий камин; рядом необъятных размеров стол с наброшенной на него сверху тёмной тканью, под которой угадываются какие-то странные предметы; факелы на стенах, мечущееся почему-то, неровное их пламя, пляшущие его отблески на низком, чёрном от копоти потолке! Свисающая сверху устрашающего вида массивная, тускло отсвечивающая металлическим цепь довершала картину. Предназначение цепи было решительно непонятно. Как, впрочем, и всего остального. Вообще всё какое-то мрачное, колеблющееся, зыбкое.

Что это за средневековье такое? – успевает только подумать совершенно потрясённый и ошарашенным всем этим невероятным зрелищем Фалеев.

В этот самый момент в дальнем углу комнаты с лязгом распахивается маленькая, незамеченная им до этого приземистая, окованная металлом дверь (Фалеев мог поклясться, что ещё миг назад её там вообще не было!), и несколько мужчин в чёрном втаскивают в комнату растерянно упиравшуюся (как показалось Фалееву) женщину.

(Позже, днём, когда Фалеев тщательно и скрупулёзно восстанавливал в памяти всю картину – вплоть до самых мельчайших, подробностей, до мелочей! – привидевшегося ему ночью действа?.. кошмара?.. он вновь поймал себя на мысли, что женщина в этот, самый первый момент её появления в зале, показалась ему не столько испуганной даже, сколько именно растерянной. Как будто она, так же точно, как и он сам, оказалась там внезапно и совершенно неожиданно для себя. Да так оно, собственно, в действительности и было. Именно внезапно и именно неожиданно совершенно. Как и он сам. Это он, правда, лишь потом понял.)