Федор Московцев - Он украл мои сны

Погрузив его в машину, Андрей выехал с территории кардиоцентра, и, поездив по Горной Поляне, нашёл подходящее место – балка недалеко от психиатричсекой больницы – и сбросил туда тело. По счастливому стечению обстоятельств в тот день с психиатрической больницы сбежал рецидивист, находившийся на принудительном лечении по решению суда, при побеге он убил двоих медработников, и потом в городе еще двоих людей, и при задержании застрелен милицией. У милиции не возникло сомнений относительно того, кто убил патлатого бомжа рядом с психбольницей.

Андрей успешно развивал свой бизнес, но с какого-то изменчивого часа стал делать те же просчеты, что и Гордеев: тратить больше, чем зарабатывает, ввязываться в авантюры; в общем куда только подевалась прежнее благоразумие и расчетливость? Словно душа Гордеева не отлетела в ад, а вселилась в тело компаньона. Всё начиналось исподволь, но сейчас тень Гордеева вздымается в полный рост. Перед Андреем замаячила угроза банкротства. Ну что тут можно сделать – убить удачного коммерсанта и забрать себе его удачливую душу?!

…Выговорившись, Андрей поник головой, окунаясь в полумглу, таинственную и зыбкую.

Ему показалось, что ему отвечает какой-то бестелесный голос из тьмы. «Всё в твоей власти, всё будет так, как ты захочешь. За это попрошу об одном одолжении – дождись меня… уверена: ты станешь самым счастливым мужчиной на свете!» – он вспомнил Катино письмо и эти написанные ею слова и сейчас звучали для него могучей музыкой, он в который раз представил, как она произносит их своим грудным голосом в своей обычной манере – стремительно, отрывисто, стаккато. Он нетерпеливо вглядывался в ночной мрак, окружающие могилы. Мгла беспредельна, и он погрузился в дрёму, сладостную, как напев ласкового моря.

Смерть уравнивает людей с неумолимым безличием, красивых и уродов, богатых и бедных, и кому, как не ему, проработавшему в судебно-медицинском морге без малого семь лет, не знать об этом. Но он чувствовал также, что мир, в котором одному суждено быть таким, а второму другим, может вдруг оказаться условным и призрачным, и тогда всё вдруг неузнаваемо изменится. То, в чем проходило существование Андрея, неожиданно оказалось лишено для него резко ограниченных и окончательных в каком-то смысле очертаний, в нем не было ничего постоянного; вещи и понятия, его состаляющие, стали менять форму и содержание, как непостижимые превращения бесконечного сна.

Беспредельная тишина окутала землю – ночь уже ушла, а день ещё не проснулся. Дробя желто-красные копья над ещё дремотным городом, всходило светило.

Первые лучи солнца застали Андрея вытянувшимся на деревянной лавочке рядом с могильной оградкой. Печально падали один за другим алые лепестки с поникшей розы. Неслышно, словно изнемогая, пригнулась ветка сирени. Где-то жалобно чирикнула обиженная птичка. Андрей провёл рукой по глазам, посмотрел на равнодушное небо, на немые могилы, дремлющие деревья; и, вынув телефон, машинально набил сообщение и не перечитывая, отправил его. Через некоторое время ему перезвонили, и заспанный женский голос спросил: «Ты шутишь?!»

Андрей ответил: «Никоим образом!»

– А сколько сейчас времени?

Он сказал, что нужно сделать, тоном, каким обычно отдавал приказания на работе, и этот тон немного не соответствовал произносимым словам.

– Хорошо, будет сделано, – ответила она.

Дрожащий блеск восходящего солнца разгонял последние пятна предрассветной мглы.

День вступал в свои права. Андрей немного повеселел, видя, как возрождается жизнь. Он со смутным удивлением смотрел на те же деревья, кресты и надгробия, которые видел уже достаточно много раз, чтобы к ним привыкнуть и которые теперь казались ему иными, чем накануне – будто от вчерашнего до сегодняшнего дня произошло множество изменений, и он знал, не думая об этом, что и он сам успел измениться, увлекаемый неощутимым и неудержимым движением. Он ощущал себя в почти отвлеченном мире, в котором отсутствует логика мыслей или вещей, которая является для всех остальных чем-то непременным и окончательным, каким-то основным законом всякой произвольной эволюции и всякого человеческого существования.

Будущее представлялось зыбким, как розоватая дымка на горизонте. Где-то далеко позади простиралось прошлое, насыщенное потрясениями. Как назойливый призрак, преследовала мысль о долгах, о неприятностях, причиненных, казалось, неумолимым роком. Он трагически ощущал, что достиг последней черты и переступил некий загадочный рубеж, и теперь всё пойдёт совсем по-другому. Сердце его кровоточило, рана, расколовшая его жизнь, и не собиралась зарубцовываться, а только сильнее углублялась и ширилась, превращаясь в дымящуюся бездну. По одну сторону был уют семейного очага, жена и сын, а по другую – сводящая с ума неповторимая гурия, волшебница, превращающая господина в раба. И если с Мариам можно как-то договориться – пока он оплачивает счета, есть надежда на примирение, то Танин приговор обжалованию не подлежит.