Вера Кауи - Запретный плод

– Вот результат моих трудов. Адрес Мартина и Луизы Бейли. Той самой пары, которая удочерила твоего ребенка. Ты сказала, что, как только я их найду, дальше будешь действовать сама.

Она взглянула на бумажку, потом перевела глаза на Барта. Он выдержал ее взгляд, не выдав своих подлинных чувств. Барт смотрел на Мэгги без улыбки, глаза его были безжизненными.

Не отводя глаза, она поднялась на ноги, взяла бумажку и, ни слова не говоря, разорвала ее в мелкие клочки. Потом перевернула ладонь над пепельницей и ссыпала туда обрывки.

– Все готово для фейерверка, – сказала она.

Он уставился на клочки бумаги в пепельнице, онемев от неожиданности. Потом поднял глаза на нее. Она все поняла по его лицу. Это было нетрудно, потому что теперь он уже не скрывал своих чувств. Невозможно было сказать, кто сделал первый шаг, да и какое это имело значение. Они упали в объятия друг друга.

Когда наконец Барт разжал руки, чтобы посмотреть ей в лицо, еще не веря своим глазам, и увидел, как Мэгги смотрит на него, он понял, что все это наяву, что он не грезит.

– Я должна рассказать тебе невероятную историю, – начала она, – но сперва хочу еще раз поднять бокал. Сегодня всю ночь будем праздновать.

Барт взялся за бутылку «Крюга», и их пальцы встретились. Впервые за все время их знакомства она не отдернула руки при нечаянном соприкосновении. Сердце у него скакнуло в груди.

– За наше будущее. – глядя ему в глаза и протягивая бокал, чтобы чокнуться, произнесла Мэгги.

– Наше будущее?

– У нас так много общего в прошлом, что вполне закономерно подумать об общем будущем. Разве я не права?

– Раньше это не имело для тебя никакого значения.

– То раньше. А то теперь.

– Тогда давай выпьем за это, – сказал Барт и, залпом осушив бокал, добавил: – Леди Дэвис сказала, что ты отправилась в Йоркшир, но, судя по твоему виду, ты, скорее всего, совершила паломничество в Дамаск – и, подобно Саулу, исцелилась и спаслась. Так во имя господа выведи меня из темноты моей и посвяти в тайну твоего обращения.

– Сядь, – сказала она, потянув его к дивану.

Глядя ему в лицо, она без утайки рассказала все, что узнала за день о своем прошлом и о себе. Он слушал молча, только на лице его по ходу рассказа менялось выражение.

Дослушав до конца, он налил в бокалы еще шампанского и предложил третий тост:

– За упокой души Мэри Маргарет Хорсфилд!

– Вот за это я выпью с удовольствием!

И она принялась смаковать шампанское, чего никогда за ней раньше не водилось: похоже, она начинала приобретать новый вкус к удовольствиям.

Барт задумчиво смотрел на нее.

– Если бы я записал историю, которую ты рассказала, и представил ее в виде сценария на какую-нибудь голливудскую студию, предложил бы им проект: ты в главной роли, твой партнер – ну, скажем, Джек Николсон, в остальных ролях масса знаменитостей, режиссер – старина Билли Уайлдер, который по этому случаю вернется в бизнес, представляю, как бы на меня посмотрели! Точно как на придурка! И во время обеда в ресторане «Мортимере» с сожалением говорили бы о том, как сдал бедняга Билл Бартлет.

– Это был бы знаменательный день! – засмеялась Мэгги.

– Это сегодня знаменательный день. Тот, которого я так долго ждал, о котором мечтал, на который надеялся. Если бы ты знала, как мне хотелось, чтобы ты отказалась от своего бессердечного решения сыграть мать только ради того, чтобы дать новый толчок своей карьере. Что же все-таки заставило тебя отказаться от этой злосчастной мысли?

– Я вдруг представила себе, что было бы, если б моя собственная мать возникла из небытия, чтобы сыграть одну из главных ролей в истории Мэгги Кендал. Я поняла, что ничего не понимаю в материнстве, потому что у меня никогда не было настоящей матери. Мэри Хорсфилд была скорее тюремщицей, чем матерью. А то, чего ты не имел, не вызывает у тебя сожаления. Я поняла, что мой ребенок – это моя карьера. Она всегда была мои чадом и всегда им будет.

Барт услышал в ее голосе привычный призвук металла, но он быстро заглушился обертонами нежности.

– Ты, конечно, все это давно и сам знал, но мне нужно было до всего дойти своим путем.

Он подумал, не упомянуть ли о том, что она чуть было не стала бабушкой, и решил промолчать на этот счет.

– Я актриса, а не мать, – продолжала Мэгги. – Моя жизнь – это мое искусство. Это единственное, чего я хотела, чего добивалась. И если я хочу остаться в профессии, мне придется примириться с тем, что со временем надо что-то менять в существующем порядке вещей. Мне скоро стукнет сорок пять, и мне не хотелось бы уподобляться Марлен Дитрих, которая судорожно цеплялась за образ давно ушедшей молодости, потому что ничего другого у нее не было. Надеюсь, я располагаю чем-то большим, чем внешность. Появляется возможность расширить диапазон моего таланта.