Елена Тодорова - Ты теперь моя

– И я промыл тебе мозги! – Ставницер разражается хохотом, а я ощущаю себя все более странно, даже как-то неловко.

– Хорошо, что с годами ты растерял запал. Сейчас чаще всего помалкиваешь.

– Сейчас я знаю, кто ты. Тебе больше не нужны мои слова.

Сауль опасался, что я буду вести себя неподобающим образом. На деле же оказалось, что если бы и захотела, не смогла бы. Получалось только сидеть и слушать. Мне не хотелось их перебивать. Не хотелось как-то обесценивать их мнение о Саульском.

Картинки, которые рисовало мое воображение во время ужина, плотно засели в голове. Не выходило собраться с мыслями и вернуться в реальность даже по дороге домой. Я не могла придумать ни слова, чтобы как-то разрушить повисшую между мной и Саульским тишину. Смотрела в окно и без конца прокручивала полученную информацию. Как ни сопротивлялась, образ Сауля в моем восприятии претерпевал неизбежную трансформацию.

– Пальцы бы этой падле перебить, чтобы больше неповадно было чужое трогать. Тварь галимая…

Заметив в гостиной Юлю, останавливаю Назара жестом. Она нас слышит, но даже головы не поднимает. Отсылая ребят, подхожу к ней ближе. Всматриваюсь в бледное лицо.

– Чем занимаешься? – спрашиваю, потому как она, очевидно, не собирается на меня реагировать.

– Чай пью.

На деле только смотрит в зажатую между ладонями чашку.

– И как? Вкусно?

– Нормально, – вздох рваный, больше похож на всхлип.

– У меня нет времени, чтобы вытягивать из тебя информацию, Юля, – сажусь в кресло напротив. – Если что-то случилось, говори.

Замечаю дрожь в руках, когда подносит чашку ко рту. Прижимает к губам, но не отпивает. Вновь опускает. Сглатывая, поднимает глаза.

– Я переживаю за папу. Сегодня операция. И… мне очень страшно…

Молчу о том, что в нашем уговоре Хорол дальше свадьбы не собирался фигурировать. По его же подсчетам, уже обивку для гроба должен выбирать, но ей это, конечно, сложно принять.

– Не майся попусту. Всё будет, как должно быть. Это жизнь.

Явно не этих слов от меня ждала, вижу. Вот только я не сказочник, чтобы раздавать фальшивые надежды. Пусть учится трезво смотреть на мир. Но сейчас Юля смотрит на меня. Расширив зареванные глаза, так смотрит, что я теряюсь от посыла.

– Ты жестокий.

– Нет, не я. Жизнь жестокая, Юля. Пора тебе это понять.

Ничего не отвечает. Взгляд долго не отводит. Прорывается в душу. У меня кровь внезапно вскипает, бурлящими потоками распирает вены.

– Странно… – выдыхает, дрожа губами.

– Что?

– Вот это все, – очень тихо и медленно говорит она, неотрывно глядя мне в лицо. – Я тебя ненавижу. Но вдруг подумала: если бы ты меня сейчас обнял, я бы расплакалась.

Каменею. В груди возникает незнакомое жжение. Словно только-только пару стопок за раз опрокинул. Вдыхаю, но чувствую, что не выгорает. Распространяется это жжение, ползет в стороны.

– Но ты же этого не сделаешь, нет? – так же тихо спрашивает Юля.

И смотрит, мать ее, смотрит.

– Нет.

На кой хрен мне ее слезы? В моем арсенале не значится теплая жилетка для ревущих мурок. Терпеть не могу, когда бабы сырость разводят.

Только вот жжение это странное уже горло подпирает.

– Хорошо. Не хочу перед тобой плакать, – одобряет Юля и слабо улыбается. – Пойду в комнату, – отставляя на столик взявшийся пленкой чай, поднимается.

– А университет? У тебя нет занятий?

– Есть. Я сегодня не поеду. На завтрак тоже не ждите, я – уже.

Глоток чая – это ее завтрак?

Не останавливаю ее, решая, что в этот момент будет лучше, если уйдет.

Весь день проходит в разъездах. Мозги кипят от притока текущих задач и завала нерешенных старых. И вместе с этим Юля из головы не выходит. Горячей точкой сидит. Не беспокоит – я не умею волноваться. Но перманентно удерживает внимание. Не отвлекает, не мешает работать в привычном цейтноте. Но не отпускает.

– Катя, добрый день. Ты Юлю сегодня видела?

В динамике слышится какой-то шорох и громкий выдох домработницы.

– Видела лишь утром, перед завтраком. Она дала мне указания по меню на день, попросила чай и ушла.

Поднимая руку, бросаю взгляд на циферблат часов. Пятнадцать минут шестого.

– Собери что-то из еды, только без мяса, и отнеси ей в комнату.

После небольшой паузы Катерина спешит заверить:

– Хорошо, Роман Викторович. Будет сделано.

Во мне взмывает едкое раздражение.