Сесилия Ахерн - Postscript

Ричард отступает на шаг, оглядывает свою работу.

– Холли, если это равновесие тебя беспокоит, то можешь оставить на полке фотографию Гэбриела. Такую поправку гораздо легче осуществить, чем ту, которую ты придумала.

Толковое предложение, думаю я. И надо же, ему не все равно.

– Но как это выглядит со стороны, Ричард, что на фотографиях я обнимаюсь с двумя мужчинами?

На самом деле ответа я и не жду. Ответ содержится в самом вопросе, но брат меня удивляет. Он поправляет очки, подтолкнув их вверх указательным пальцем, и изрекает:

– Любовь, Холли, – дело тонкое и редкостное. Это то, чему надо радоваться, ликовать, кричать «ура» и демонстрировать всем и каждому, а не прятать в ящики шкафа, не стыдиться. А фотографии, пожалуй, всякому скажут – хотя не вздумай брать на себя труд думать об этом, – что тебе необыкновенно повезло хранить в своем сердце любовь не к одному, а к двум достойным мужчинам.

И Ричард опускается на колени, чтобы уложить в ящик свои инструменты.

– Не знаю, кто ты, удивительное, странное существо, каким-то чудом вселившееся вдруг в моего брата, но сердечно благодарю тебя, что посетило нас и вложило в его уста эти слова мудрости! – Я торжественно протягиваю ему руку, как на официальном приеме. – И сделай милость, верни ему его обычное состояние, прежде чем удалишься.

Брат улыбается одной из своих нечастых улыбок и покачивает головой.

Поздно вечером, когда я уже улеглась, снизу раздался грохот. Испугавшись, что в дом кто-то влез, я отшвыриваю телефон, не набрав, как собиралась, номер Гэбриела. Хватаю костыль, намереваясь использовать его как оружие, и стараюсь спуститься как можно тише, что, оказывается, почти невозможно, потому что моя подпорка все время цепляется за балясины перил. Когда я добираюсь до нижней ступеньки, грохотом от моих передвижений уже насладилась вся улица. С гулко ухающим сердцем включаю свет в гостиной.

Как видно, фотограф владел тайной, которой мы не знали. Хлипкой бечевки, которой он снабдил наши снимки, не хватило на то, чтобы выдержать вес стекла и тяжелую раму. Мы с Джерри, покрытые осколками, валяемся на полу. Я накрашена почти до неузнаваемости, мы расфранчены и стоим в позах неестественных, но пафосно-многозначительных. Моя ладонь прижата к его сердцу, обручальное кольцо на виду, он смотрит мне в глаза, родные и друзья тесно обступили нас со всех сторон. Делай я это сейчас, все было бы иначе. Вообще-то мы были куда живее, чем на этом кадре, но камера этого не ухватила.

А вот с Гэбриелом мы раскованы, хохочем, волосы треплет ветер, видны веснушки и мимические морщинки. Это селфи на каком-то неясном фоне. Я вставила его в рамку, потому что мне нравится, какие мы тут счастливые. Гэбриел смеется с каминной полки и, кажется, крепче меня к себе прижимает, довольный своей победой.

Самое мое любимое место во всем магазине – там, где выставлена всякая мелочевка. Это допотопная приземистая тумба с тремя тяжелыми выдвижными ящиками, которую где-то добыла Киара. Сверху прилажено облезлое зеркало, до того усеянное черными точками, что едва разглядишь собственную физиономию. Эту тумбу я обожаю и приспособила ее специально под всякие пустяки. На столешнице разложен товар, верхний ящик чуть выдвинут – в нем тоже вещицы. Второй выдвинут побольше, а нижний вообще почти вывалился наружу и под собственным весом стоит в наклон, передним краем опираясь на пол. По словам бывшей владелицы, ее мать укладывала в нижний ящик младенцев – вместо колыбельки. Именно к этой секции всегда тянет детей, но мы не держим там ничего особенно ценного – ну, на наш взгляд, – и продаем все по двадцать евро, а то и меньше. Мои предпочтения – это коробочки для пилюль, компактные зеркальца, футляры для ювелирных изделий и декоративные ложечки, а также заколки для волос и брошки из тех, которым не место в ювелирной секции. Сегодня у меня радость: в очередной картонной коробке нашлась завернутая в газету шкатулка для драгоценностей. Внутри она с зеркальцем, а крышка украшена камешками: изумрудами, рубинами и бриллиантами – разумеется, поддельными. Внутри бархатная вставка с секциями для отдельных предметов, колечек-сережек, но лежат в них уютно те камешки, которые с крышки от старости поотваливались. Я тихонько тяну, и вставка вынимается, а значит, шкатулку можно использовать и без нее.

– Что ты там нашла, а, сорока? – прерывает меня Киара. Сегодня она наряжена как красотка сороковых: красная помада, шляпка с черной вуалькой-сеточкой, платье с ватными подплечиками подталкивает грудь вверх к V-образному вырезу, леопардовый поясок делает уже талию, а бедра – шире. Ко всему этому на ногах у нее ботинки-мартенсы с цветочным принтом.