Даниэла Стил - Звезда

Кристел хорошела с каждым годом, и, наблюдая за ней в то лето, Гарри решил, что она красива, как никогда. Когда она пела, казалось, от нее исходит некое сияние, которое заставляло зал замирать. В ней появились нежность и мягкость, которые делали ее еще женственнее и прекраснее. Гарри думал, что, может быть, она все-таки с кем-нибудь говорила о своей интимной жизни, но он никогда не пытался спрашивать ее об этом.

Элизабет переехала в Вашингтон и начала работать. Ее включили в состав комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Она очень хорошо справлялась со своей престижной работой. В поле зрения комиссии попали несколько человек, работающих в Голливуде. Элизабет была просто в ярости, выслушав показания одной довольно известной писательницы-драматурга Лилиан Хельман. Она отказалась отвечать на вопросы комиссии, мотивируя это тем, что хоть сама и не коммунистка, но ее показания могут испортить жизнь людям, с которыми она вместе работает и которых любит. Вечером того же дня Элизабет очень долго разговаривала на эту тему с отцом писательницы. Все это она подробно изложила в своих письмах Спенсеру, не переставая восхищаться своей работой и политической деятельностью Маккарти. В ответном письме Спенсер интересовался здоровьем жены и ее родителей и изо всех сил старался обойти вопрос о ее работе. Он всей душой ненавидел то, чем она занималась. Она сама догадывалась, что он не одобрит ее, но искренне верила в полезность и необходимость своей работы. Ей не хотелось заниматься ничем другим, но она понимала – когда Спенсер вернется и снова окажется в конторе на Уолл-стрит, ей придется жить с ним. Она надеялась уговорить его переехать в Вашингтон. А пока, в конце 1952 года, она решила сменить квартиру. На свои личные деньги она купила дом в Джорджтауне на Энстрит и, переехав туда, оставила почти все вещи Спенсера нераспечатанными в металлических ящиках.

Этот красивый дом очень нравился ей. Рядом, на бульваре Висконсин, находились все самые лучшие магазины города. Когда у Элизабет оставалось время, они с матерью любили ходить по дорогим антикварным лавочкам. Той же зимой она прислала Спенсеру номер журнала «Люк», где поместили фотографии их нового дома. Прочитав статью, Спенсер поразился, не увидев ни на одной из фотографий ничего из своих вещей. Ему вдруг показалось, что после войны ему некуда будет вернуться, у него нет дома. Он даже не знал, где находится дом, и мог представить его себе только по фотографиям в журнале. И на этих фотографиях все выглядело таким чистым и аккуратным. И он будет любить Элизабет в этой аляповатой маленькой спальне, в которой она была сфотографирована? Нет, он мечтал о Кристел и о ее простенькой комнате, которую она снимала в доме миссис Кастанья. Мысли о том, что он будет делать, когда война закончится, доводили его чуть ли не до отчаяния. Были ли у него какие-нибудь обязательства перед Элизабет? Или перед самим собой? И что он в конце концов все-таки намерен делать?

Как всегда, Рождество Элизабет провела с родителями в Палм-Бич, а после опять прилетела в Токио на свидание с мужем. На этот раз ему было страшно встречаться с ней, но он напомнил себе, что как-никак она его жена. Когда они оказались в постели, ему стоило большого труда заставить себя дотронуться до нее. Она, казалось, ничего не заметила, потому что без умолку болтала о своей работе и о Джое Маккарти.

– Почему бы нам не поговорить о чем-нибудь другом? – осторожно спросил он. Он выглядел уставшим и похудевшим, невыносимо было слушать о ее борьбе с воображаемыми коммунистами, которую они вели под руководством Маккарти. Она занималась обыкновенной работой следователя, но послушать – так она прямо верный ангел всемогущего Маккарти. Эти ее рассказы все больше раздражали его. Он прекрасно знал, что представляют собой настоящие коммунисты, и он уже давно устал воевать с ними. Он пробыл в Корее почти два года и хотел только одного – поскорее вернуться домой, но наступившее было перемирие опять прервалось, и Спенсеру казалось, что он обречен вечно торчать в этой чертовой Корее. А от жены так хотелось немного тепла и ласки. Но она не создана для этого, и теперь он видел это отчетливо. Казалось, она не обращает на него внимания, ее мысли заняты работой, друзьями и родителями. Как будто они совсем не женаты. Он ужасно сожалел, что на ее месте не Кристел.

Когда же он попытался заговорить о войне и о том, как он разочарован в ней, она резко оборвала его, как бы давая понять, что не желает слушать эти глупости: