Пэтти Дэвис - Кабала

– Ты не сказал, что вернешься так поздно, – заметила она, чувствуя, как бездна поглощает ее. Черт побери, становлюсь настоящей сукой, подумалось ей.

– Сара, работа над фильмом в самом разгаре. Я приехал сюда не на каникулы и не обещал, что каждый вечер буду проводить с тобой, правда? Или я чем-то ввел тебя в заблуждение?

Она готова была расцеловать вошедшего в номер официанта, поскольку в мозгу никак не складывался достойный ответ на взвешенные, логичные, типа «пойди-и-засунь-свой-язык-в-зад-если-тебе-это-не-нравится» построения Энтони.

Казалось, официанту нужна вечность для того, чтобы откупорить бутылку, плеснуть немного в бокал и подать его Энтони на пробу, а потом разлить вино. Все это время Сара не двигалась, хотя ей страшно хотелось сесть. Колени подгибались от слабости. Интересно, «ноги моряка» – это когда ты стоишь неподвижно или когда тебя качает? Сара никак не могла вспомнить. Но не все ли равно, если пол предательски ходит волнами?

– Ты сердишься на меня? – спросил Энтони, выходя на балкон и протягивая Саре бокал.

– А есть за что?

– Я такой причины не вижу. Но наши точки зрения могут и не совпадать, так?

Сара прошла мимо него в комнату и уселась на краешек кровати.

– Может быть, это ты на меня сердишься, Энтони. Ты же столь изобретателен, когда требуется затрахать мне мозги.

Он присел рядом, бедром к бедру, забрал у нее из руки бокал с вином, поставил его вместе со своим на пол, наклонился к Саре, так что рот его оказался напротив нежной кожи ее горла.

– Так вот сюда-то я тебя трахаю, Сара?

Это был даже не вопрос, во всяком случае, теперь. Ответ стал известен обоим еще во время их первой встречи.

Сара испытывала какое-то смутное ощущение, что тело ее не принадлежит ей более, что оно уходит куда-то в пространство и внезапно захотелось оглянуться назад. Вместо этого она схватила Энтони за шею, привлекла к себе. Губы нашли губы, язык касался языка, его дыхание наполняло ее легкие. Толкнув Энтони на постель, Сара начала с такой поспешностью срывать с него одежду, что пуговицы рубашки посыпались на пол. Она с изумлением смотрела на собственные руки, ставшие вдруг такими сильными и яростными – утром они были совсем другими. Мгновенно раздевшись, она вскочила на него верхом.

– Сейчас я буду гнать тебя так, как ты еще ни разу не делал со мной, – проговорила Сара низким голосом, чуть приподнимаясь, чтобы впустить его в себя, и тут же всем телом опускаясь вниз, горя желанием причинить боль, пытаясь заставить его испытать страх. Склонив голову, посмотрела туда, где лоно ее вобрало в себя его плоть. Однажды кто-то из ее партнеров сказал, что для мужчины в каждом соитии есть элемент страха – страха перед кастрацией.

– Ты видишь, как тебя засасывает внутрь нее, – объяснял он, – и чей-то тихий, наверное, еще первобытный голос нашептывает тебе, что целиком твой приятель может наружу уже и не выйти.

Саре очень хотелось увидеть на лице Энтони хотя бы тень страха.

– Временами ты меня ненавидишь, ведь правда? – спросила она. – Ненавидишь за то, что любишь. Из-за этого ты приходишь в такую злость, что тебе не терпится причинить мне боль, да? Вот почему тебе так нужно, чтобы я ревновала и сходила с ума от беспокойства.

Она раскачивалась с таким неистовством, что дыхание ее срывалось, а тело изнутри уже горело сухим огнем. Боль лишь подстегивала ее страсть; еще шире раздвинув ноги, она обрушилась на него с новой энергией.

– Пытаешься сделать мне больно? – спросил Энтони. – Хочешь быть грубой со мной?

– Да. Такой же, как умеешь быть ты. А ты думал, что один на это способен?

Сара не узнавала своего голоса, как и руки, он не принадлежал ей. Когда-то Энтони говорил, что он подчиняется ей, сдается на ее милость, но сейчас она ощущала себя побежденной.

Энтони улыбался, однако улыбка его была несколько вымученной. Еще не сам страх, но уже близко. Видимо, ей все же удалось подняться над ситуацией, тем не менее Энтони не был готов обратиться в бегство. Положив руки ей на бедра, он старался упорядочить свое дыхание.

– Я не был с тобою груб, – с трудом проговорил он. – Если бы я этого захотел, то привел бы другую женщину и овладел бы ею прямо у тебя на глазах. При этом я привязал бы твои руки к спинке кровати, чтобы ты не смогла до себя дотронуться. И ты смотрела бы, как я ставлю ее на колени – я вошел бы в нее сзади, как ты и любишь. И ты исходила бы капля за каплей, и тебя душила бы ненависть. Даже саму себя обслужить ты бы не смогла, потому что руки привязаны.