Пэтти Дэвис - Кабала

Подойдя к входной двери, Сара заметила на коньке крыши голубя, внимательным зрачком уставившегося на гостью.

– Знаю, – прошептала она немигающему птичьему взгляду. – Я совсем сошла с ума.

На цыпочках она прокралась в дом и стала осматриваться там с куда большим интересом, чем в тот первый раз, когда Энтони привел ее к себе. В беззвучной неподвижности утра у нее была возможность увидеть его жилище как единое целое. Дом был чисто мужским – повсюду индейские коврики и предметы быта ковбоев, кожаные кушетки и сработанные из толстых досок столы.

Здесь никто не собирался просить прощения за приручение Запада, за добытые там трофеи. В доме пахло тан, будто за ночь до этого здесь был пожар. Почему-то Саре подумалось, что в то время, пока она мерила шагами свою гостиную, он сидел на приступке у камина со стаканом виски в руке. Неслышным шагом она поднялась по лестнице в его спальню. Энтони лежал на спине, глядя на нее из-под полуприкрытых век.

– Разденься, – сказал он и стал смотреть, как она вылезает из джинсов и легкого свитера.

Под его взглядом Сара почувствовала, что по коже ее бегут мурашки, соски твердеют, до ее сознания уже не доходило, что в комнате потемнело, что через тонкий потолок слышится барабанный перестук дождя. Где-то далеко-далеко в небе прозвучало отдаленное эхо грома, но в эту минуту Сара вновь оказалась наглухо запертой в мире, бравшем начало и кончавшемся в поле его зрения.

Она скользнула под одеяло, сразу же ощутив тепло его кожи. Спокойное ночное тепло рядом с дерганым утренним ознобом.

– Почему я никуда не могу скрыться от тебя? – спросила она. – Ты – повсюду. Мак будто ты следишь за мной даже тогда, когда тебя рядом нет.

– А тебе хочется скрыться, уйти от меня? – Энтони положил ее руку себе на грудь, медленно повел ее вниз, через живот, туда, где плоть его уже окончательно проснулась.

– Да. – Пальцы Сары сомкнулись вокруг его плоти. – Нет… Не знаю. Ты ведь по-прежнему видишься с той, другой. Вот что должно мне помочь уйти.

– Я никогда не рву своих отношений одним жестом. И не это тебя смущает, не это злит. Ты возвела вокруг себя замечательную клетку – но знаешь, что не смогла меня ею одурачить, Внутри – загнанная в угол одиночеством личность, пытающаяся убедить себя в том, что жизнь у нее – лучше не надо. Вот что тебя пугает, Сара, – то, что я вижу тебя насквозь.

Она почувствовала, как начинают дрожать губы, как слезы подступают к глазам; голова ее упала ему на грудь.

– Будь ты проклят. Я не плачу на глазах у других. Я просто не умею этого. Как тебе удалось довести меня до такого? Как у тебя получается, что с тобой я превращаюсь в плаксу?

Кулачком Сара ударила его по плечу, но Энтони даже не попытался уклониться.

– Не понимаешь, да? – спросил он. – Но вот-вот начнешь. Мне не нужно даже заставлять тебя что-либо делать. Идя по жизни, ты повернула за угол, а там стоял я, и язык, на котором ты говорила, в этой ситуации не сработал. Ты оказалась в другой стране, где иной климат, где незнакомый ландшафт, так что остается лишь одно – сдаться.

– Но сам-то ты не сдаешься – ты командуешь мной.

– Вот этого-то ты и не понимаешь. Это то же самое. Я сдаюсь, я уступаю тебе, я становлюсь на колени и делаю все, что ты захочешь.

Он выбрался из-под Сары, оставив ее лежать на постели, поднялся и устроил ее тан, что теперь она сидела, опираясь спиной на подушки и опустив ноги на пол. Затем Энтони опустился перед ней на колени, раздвинул ей бедра и, прежде чем нырнуть головой в ее бездну, поднял глаза. Ослепленная на мгновение их блеском, она опустила веки. Язык Энтони начал свою игру – он дразнил, выводя на ее коже узоры, неспешно проникая все глубже. Дыхание Сары сделалось прерывистым, она начала заваливаться назад, но рука Энтони удержала ее в прежнем положении. Он поднял голову, и она увидела, какими влажными стали его губы. Это была ее влага, выдававшая то, как страстно она хотела его.

– Не ложись. Держись прямо и смотри, – приказал он.

И вновь его язык оказался внутри нее, пальцы его забегали по ее телу, и вновь Сара тяжело задышала, сжимая ладонями его голову.

Через какое-то время глаза ее уже не могли больше оставаться открытыми. Для того, чтобы дать ощущениям и чувствам друг друга переплестись как можно теснее, требовалась темнота. Темнота, в которой разгоравшийся внутри нее огонь сделается еще ярче, еще горячее. В том единственном участке мозга, который сохранял способность функционировать, жило осознание того, что теперь уже ничто в ней не сможет остаться таким, каким было до этого. Сара очутилась в джунглях, откуда не было дороги назад.