Даниэла Стил - Отзвуки эха

Они вызвали такси и отправились в «Крийон» с двумя дорогими чемоданами, набитыми всем необходимым. За документы можно было не волноваться. Прическа и макияж Амадеи выглядели безупречно. Длинные светлые волосы были уложены аккуратным узлом на затылке, а модная одежда удивительно ей шла. Пара, бесспорно, была очень красивой.

Амадея вошла в номер, огляделась и заставила себя захлопать в ладоши, восторженно ахнуть и поцеловать «мужа». Но когда коридорный вышел, в ее глазах стояли слезы. Она не видела подобной роскоши с тех самых пор, как ушла в монастырь, и сейчас эта шикарно обставленная комната напомнила ей о матери.

— Немедленно прекрати, — потребовал Руперт на немецком.

Амадея тяжело вздохнула и вытерла глаза.

Они отправились в Нотр-Дам, затем к Картье, чей магазин вел весьма оживленную торговлю, обслуживая немецких офицеров и их любовниц. Потом последовал обед у «Максима», а вечером предстояла вечеринка в немецком штабе. Амадея ослепила всех своим белым атласным туалетом с бриллиантовым колье на шее, длинными белыми лайковыми перчатками и отделанными стразами босоножками. У ее мужа был чрезвычайно гордый вид, когда она кружилась в танцах почти со всеми молодыми офицерами штаба. Сам он дружески болтал с высшими чинами о новом вооружении и важности своевременного окончания разработок. В результате почти вся необходимая информация была получена.

На следующий вечер был званый ужин в доме коменданта, чья жена воспылала внезапной симпатией к Амадее, выпив несколько больше, чем нужно, и стала невероятно болтливой. Язык у нее развязался до такой степени, что Амадея узнала все подробности о работе ее мужа, вернее, все, что было известно его жене. Последняя заставила Амадею пообещать, что та скоро вновь приедет в Париж. Супруги были «гвоздем» вечера, и, вернувшись в отель, Амадея предложила немедленно отправиться к Сержу, но полковник сказал, что нужно сыграть роль до конца и подождать до следующего утра.

Как и предыдущую ночь, они спали в одной кровати: Амадея в атласной ночной сорочке персикового цвета, отделанной кремовым кружевом; Руперт в шелковой пижаме, немного ему коротковатой, о чем знала только Амадея. Они лежали рядом, обмениваясь добытыми сегодня сведениями. Ей удалось узнать кое-что крайне важное, и Руперт был очень доволен. Судя по тону разговора, они вполне могли бы сидеть в служебном помещении одетые в мундиры. Пижама и сорочка ничего для них не значили. Сейчас они действовали как агенты английского правительства. Это была их работа, и ничего больше.

В эту ночь они почти не спали, и наутро Амадее не терпелось покинуть отель. Она вполне сознавала, насколько велик риск, и, как бы ни был роскошен их номер, больше всего на свете хотела очутиться на меленской ферме.

— Не так быстро, — упрекнул ее Руперт, как всегда, на немецком. — Это же наша годовщина. Мы проводим ее в Париже, и ты не хочешь уезжать. Наоборот, просишь меня побыть здесь еще немного, тебе хочется отдохнуть от детей. Хотя ты и хорошая мать, но иногда ты мечтаешь о романтике! И жена из тебя прекрасная!

А агент — еще лучше. Все эти дни Амадея была для него неоценимой помощницей, и Монтгомери надеялся в будущем продолжать работать с ней. У нее был настоящий талант добывать сведения во вражеском лагере.

— Кстати, ты мне солгала, — заметил Руперт за завтраком. Оба к тому времени были уже одеты, а их вещи собраны. Когда они только встали, Руперт переворошил простыни, и Амадея удивленно взглянула на него, не понимая, что он делает.

— У нас была сказочная ночь страсти, — с ухмылкой пояснил он. Они лежали так спокойно и так далеко друг от друга, что постель оказалась почти не смятой, словно в ней пребывали два трупа. Только тогда, сообразив, в чем дело, Амадея рассмеялась.

— В чем я тебе солгала? — озадаченно переспросила она. Ей доставляло удовольствие вновь говорить на немецком. Она словно очутилась дома. За два года Амадея не произнесла ни одного немецкого слова.

— Ты чудесно танцуешь и при этом еще ухитряешься флиртовать. Я сгорал от ревности, — поддразнил он.

— Я флиртовала? — с ужасом пролепетала Амадея. Ей и в голову не приходило, что ее поведение можно истолковать именно так. Она всего лишь хотела казаться милой и обаятельной, но надеялась, что ее не посчитали легкомысленной кокеткой.

— Не более чем следовало, иначе мне пришлось бы устроить сцену ревности, а это было бы нежелательно. Я прощаю тебя. И за эту ложь тоже.