Фэй Уэлдон - Сын президента

— Следует?

— С точки зрения Джейсона. Только с его. Господи, Изабел, он же ребенок, ему всего пять.

— Шесть.

— Шесть. И, Изабел, у тебя самой нервы не в порядке.

— У меня?

— Ты ударила бедного ребенка. Ударила! И почему? Что он сделал плохого?

— Хомер, я велела ему перестать делать то, что он делал, а он продолжал. В комнате был ужасный шум. Дети визжали, взрослые кричали во все горло. Я не сильно шлепнула его, просто, чтобы он меня услышал.

— Что он делал?

— Я уже не помню. Ничего особенного. Послушай, Хомер, мои отношения с Джейсоном ничем не отличаются от обычных взаимоотношений матери и сына. Большинство матерей время от времени шлепает своих детей.

— Я этому не верю.

— Большинство детей нередко грубы, агрессивны, непослушны и дерзки.

— Этому я тоже не верю. И большинство детей не отказываются сидеть на своем месте в кино и не кусают за ногу билетершу, когда она пытается их пересадить. Ладно, улыбайся! Мне кажется, ты используешь Джейсона, чтобы избавиться от каких-то своих переживаний. Джейсон очень плохо на это реагирует.

— Ты хочешь сказать, мне самой надо пойти к психоаналитику?

— Упаси Господь! — устало произнес Хомер, и Изабел почувствовала, что ведет себя неразумно.

— И к тому же, мы не знаем ни одного детского психиатра. Они вышли из моды.

— Я легко могу найти кого-нибудь через свою контору, — сказал Хомер, — что для вас, телевизионщиков, устарело на десять лет, нам, издателям, вполне годится.

— Хомер, — сказала Изабел, — у меня такое чувство, что ты против моей работы. Не лучше ли нам прямо поговорить об этом, чем перекладывать всю проблему на бедного маленького Джейсона?

— По-моему, — сказал Хомер, — мы еще никогда не были так близки к ссоре, как сейчас. Давай ложиться.

Изабел и Хомер легли в свою белоснежную кровать с медными спинками фигурной чеканки; стены спальни были темно-зеленые, ставни — фиолетовые. Комната была тщательно прибрана — за этим следил Хомер, Изабел оставляла одежду там, где снимала. Но постель стелила она, каждый день, аккуратно, с любовью, и даже иногда гладила полотняные простыни после стирки в стиральной машине, — они были такие хорошенькие.

Хомер простил Изабел быстрее, чем она его. Так ему казалось. На самом деле она лежала, застыв, на спине, сжимаясь в комок всякий раз, когда ее касалось тело мужа, вовсе не от злости, а от страха. Но выказать это было нельзя.

— В чем дело? — спросил Хомер. — Послушай, если это тебя так расстраивает, я ни разу больше не упомяну о психвраче и Джейсоне.

— Хорошо, — сказала Изабел.

— Тогда повернись и поцелуй меня.

— Нет. Не могу. Не знаю, почему.

— Понимаешь, — сказал Хомер, — главное не то, что он укусил билетершу и поднялся весь этот шум. Главное — он потом отрицал, что сделал это. Похоже было, что он не лжет и действительно ничего не помнит. Вот что меня доконало. Не думаю, чтобы остальные ребята что-нибудь заметили. Это было в том месте, когда Супермен кидает злодея в рекламу кока-колы. Сказать по правде, это отвратительный фильм, сплошное насилие, ничего похожего на безобидный «Супермен 1».

— Иногда у меня возникает чувство, — сказала Изабел, — что нас, и детей, и всех, для чего-то обрабатывают.

— Если это так, — сказал Хомер, — нам остается одно — не поддаваться.

Изабел уснула, и ей приснился конец света. Над головой взад-вперед носились реактивные снаряды, каждый в виде фаллоса. Под конец все вокруг превратилось в ледяные валуны.

Она застонала, и снова Хомер попытался ее обнять, и снова она его отвергла. Бывало это раньше? Не припомнить, но вряд ли. Она не хотела впускать его плоть в свою. Слишком опасно: пролог, который она не сможет контролировать. Она была в полусне.

Наверху, словно в ответ на смятение родителей, заплакал Джейсон. Изабел, довольная на этот раз, что ее разбудили, встала с кровати и пошла наверх, посмотреть, в чем дело. У Джейсона сна не было ни в одном глазу.

— Мне приснился гадкий сон, — сказал он.

— Про что?

— Про бомбы.

— Надо было лучше вести себя днем, — сказала Изабел. — Тогда не наказывал бы сам себя ночью. Ты это заслужил.

Она не думала, что он поймет ее, но он понял. У него был открытый, восприимчивый ум, особенно по ночам.

— Я не очень плохо себя вел.

— Кусаться плохо.

— Это был мой день рождения. Бобби забрал у меня подарок.

— Я не об этом. О кинотеатре. Ты там кого-то укусил. Притом — взрослого.

— Неправда, я никого не кусал.

— Папа сказал, что укусил.