Игорь Матвеев - Любийца

Щелкнул замок, и дверь открылась.

— Наташа?!

В его глазах читалось изумление — и тревога, как будто он чувствовал…

— Здравствуй, — его имени я выговорить не смогла.

— Проходи, проходи и рассказывай, — засуетился он, неловко отодвигаясь на костылях в сторону. — Я не знал уже, что и думать, звонил домой, на работу… Что-нибудь случилось? Сказали, ты уехала в Питер…

— Случилось. Уехала, — подтвердила я.

Бондарев, уловив напряженность в моем голосе, пристально посмотрел на меня. И опять мне показалось, что в его глазах промелькнула какая-то тревога — или настороженность?

Мы прошли в гостиную. Он сел на разложенный диван, в изголовье которого лежало свернутое постельное белье. Я так и не отучила его от холостяцких замашек.

— Но позвонить, позвонить ты могла, Наташа?

Вместо ответа я достала из сумочки брелок и молча бросила ему на колени, не мигая глядя на него сверху вниз. «Господи, пусть это окажется случайным совпадением, — вдруг мысленно взмолилась я. — Пусть этот лягушонок действительно достался ему от кого-то, побывавшего в Индии. Или пусть он купил его в какой-то местной лавке, торгующей восточными сувенирами. Только не…»

— Что… это?

Он чуть побледнел. Его голос дрогнул, мне не могло это показаться.

И в тот же миг теория презумпции невиновности лопнула, будто мыльный пузырь. Разлетелась на сотню осколков, как стеклянная игрушка, оброненная на пол…

— А ты сам не знаешь?

Бондарев поднял на меня глаза. Взгляд его сделался тяжелым — и почти враждебным.

— Знаю, — выдавил он. — Но причем здесь ты?

— Притом. Этот брелок принадлежал одному мальчику. Которого сбила машина. Насмерть. Преступника не нашли. А этот мальчик был… моим сыном.

Он вздрогнул. Ошеломленно посмотрел на меня. Его изумление было искренним — если только он не взялся играть по-настоящему.

— Но — но его фамилия была, если не ошибаюсь, э… Ледовских?

— О, ты и это знаешь?! По мужу. Он настоял, чтобы у сына была его фамилия. А я сохранила девичью. Это что-то меняет?

— Значит, это был…

Он не закончил, взял брелок и положил его на ладонь. Лягушка не мигая смотрела на него блестящими глазами-бусинками, словно тоже желая услышать объяснения.

— Так вот почему, когда мы познакомились, мне показалось, что я как-то видел тебя в милиции, — словно разговаривая сам с собой, произнес он. — Но я решил, что ошибся, что это была просто похожая женщина…

Вот и все, Глеб. Ты был неправ, ты только зря заронил в меня надежду. Передо мной сидел убийца-любийца.

Бондарев не сводил глаз с брелка, будто играл с лягушкой в «кто кого переглядит». И меня прорвало:

— Ну что же ты? Отличник боевой и политической подготовки! Бесстрашный боец с преступностью! Филолог-недоучка! Расскажи мне, как ты… убил моего сына! И как сбежал потом. И как после этого продал машину! По-быстрому, за триста баксов, только чтобы поскорее замести следы! Ну, давай же!

Он еще больше побледнел — от злости. Если бы это брошенное ему в лицо страшное обвинение было неправдой, можно было бы сказать — от гнева. Благородного. А так — от злости. Бессильной злости, вызванной моим разоблачением.

Ему все же удалось взять себя в руки. Он молча встал, подхватил свои костыли и заковылял из комнаты. Плечи Бондарева опустились, как будто их пригнула невидимая ноша.

Через минуту в туалете послышался шум спускаемой воды. Ага, тянешь время! Соображаешь, как выкрутиться! Ну-ну.

Он вернулся. Лицо его как-то сразу, в один миг, осунулось, не очень глубокие морщины обрисовались так четко, словно кто-то прорисовал их шариковой ручкой.

— Сядь, Наташа.

— Я тебе больше не Наташа! — отрезала я.

— Ладно. Тогда просто сядь. Да сядь же! — Бондарев схватил меня за руку и силой усадил на стул.

Сам вновь опустился на диван. Две или три минуты он молчал. Я с ненавистью смотрела на него, ожидая, пока он заговорит, и в то же время недоумевая: неужели, ну неужели здесь можно что-то объяснить? Оправдать?!

— Я не рассказывал тебе, как умер мой отец.

«Зато я рассказала тебе, как умер мой сын. И причем здесь это?»

— Рассказывал. От инфаркта.

— Не так. Не совсем так. В тот день, вернее, в тот вечер я возвращался домой с дежурства где-то около одиннадцати. Но отец ложился поздно, так что в окнах должен был гореть свет. А окна были темные. Я решил, что он остался ночевать на даче, утром он собирался поехать туда. Но… возле подъезда стоял его «Москвич». А отец всегда ставил его в гараж. Я удивился и забеспокоился. Открыл дверь, включил свет. Отец лежал возле дивана, вот этого самого. Он был в сознании, но только хрипел, будто его душили. Пульс почти не прощупывался. Я сразу вызвал «скорую», и его забрали. Сказали, обширный инфаркт. Несколько дней меня к нему не пускали, его состояние было критическим…