Даниэла Стил - Перепутье

«…Любовь моя, у нас очень много работы. Мы спасаем не только людей, но и национальные сокровища — мы крадем из Лувра произведения искусства и прячем их в амбарах, сараях, в стогах сена по всей Франции, чтобы их не успели переправить в Берлин. Возможно, потребуется не одна жизнь, чтобы потом отреставрировать картины, покрытые сеном и гусиным пометом, но все же, пусть в малом, мы не даем им обирать нас… даже крохотный, отвоеванный нами клочок нашей истории — победа… Плюс люди, которым мы помогаем исчезнуть, чтобы спасти им жизнь. Только осознание того, что мы делаем великое дело и спасаем людей, помогает мне смириться с тем, что тебя нет рядом, нет твоей любви, улыбки, нежной ласки…»

Его письма разрывали ей сердце, и она временами задумывалась, а стоило ли то, что он делает, такого риска. Одна картина… одна скульптура… одно достояние истории — возможно, в обмен на его жизнь? Неужели он действительно считает, что это стоит такого риска? И все же в письмах Армана она ощущала ту страстную преданность, которую он всегда питал к Франции. Воистину Арман де Вильер любил свое отечество больше всего на свете. Он честно служил ему повсюду, а теперь защищал от тех, кто намеревался стереть его с лица земли и бросить издыхающим на обочине истории.

Лиана восхищалась нравственными принципами, стоявшими за делом Армана, и все же теперь, наблюдая, как сторонятся дочерей их прежние подруги, она снова и снова подвергала сомнению мудрость решения, принятого их отцом. Лучше бы он уехал в Северную Африку или в Лондон с де Голлем, боролся бы там, открыто сотрудничал со «Свободной Францией», чем заниматься подрывной деятельностью на родине под знаменами Петена, что не приносило ему никакой славы. Лиана знала, что Арман отдается гораздо более важному делу, чем просто спасение французского искусства, понимала и то, насколько важно хранить суть этого дела в тайне даже от нее — чтобы не рисковать чужими жизнями и его собственной, поэтому она не, могла в точности знать, какие муки терзали его и какому риску он в действительности подвергался.

А в это время в Париже Арман, сидя за своим рабочим столом под раскинувшейся во всю стену свастикой, смотрел на парижское небо и вспоминал лицо Лианы, ее бодрый голос, то, как она выглядела в девятнадцать, двадцать один, но затем усилием воли заставлял себя забыть ее и вновь возвращался к работе. С тех пор как Лиана покинула Францию, он страшно похудел, осунулся от переутомления, постоянного напряжения и бессонницы. Один глаз у него начал дергаться в нервном тике, но для окружающих Арман выглядел абсолютно спокойным. Казалось, он полностью верит в дело Виши, и к ноябрю 1940 года ему удалось завоевать доверие обеих сторон. Единственное, чего он опасался, так это того, что время не на его стороне. За два года Арман постарел на пятнадцать лет, и зеркало не обманывало его. Ему шел пятьдесят восьмой, а ощущал он себя на все девяносто пять. Однако он считал, что если сможет посвятить последние дни служению Франции — то умрет с честью. Арман не сомневался, что Лиана это тоже понимает. Раз или два он намекал ей на это в своих письмах — «Si je meurs pour ma patrie, mon amour, je meurs en paix» [1]. Но всякий раз, когда Лиана читала такие строки, у нее начинали дрожать руки. Меньше всего ей хотелось потерять Армана. Иногда он писал ей и о смешных случаях, об их забавных проделках, о беспорядках, искусно организованных товарищами по Сопротивлению. Она то и дело изумлялась тому, что им удавалось и как изобретательно прикрывал их Арман. Она удивлялась и тому, что нацисты не могли их разоблачить. И все же это была очень опасная игра. Явки то и дело проваливались, и на самом деле гораздо чаще, чем думала Лиана.

Одна такая провалившаяся в ноябре явка чуть не стоила Арману жизни. Он вывозил тщательно скопированные важные документы, которые приклеил пластырем к груди, когда внезапно на выезде из города его остановила полиция. Он объяснил, что едет в гости к старому другу, и поспешил предъявить документы, свидетельствовавшие, что он является сотрудником Петена. Немецкие офицеры после некоторого колебания пропустили его. Документы были доставлены в нужные руки, и той же ночью Арман, валясь с ног от усталости, вернулся в дом, где жили они с Лианой, и медленно опустился на кровать, осознавая, насколько близко он подошел сегодня к провалу. Следующий раз может оказаться последним. Но даже сейчас, сидя на пустой кровати, он не испытывал никаких сомнений. Он ни разу их не испытывал. «Qa vaut la peine, Liane… $a vaut bien la peine… pour nous, pour la France» [2], — произнес он вслух.