Дмитрий Притула - Ноль три

— Конец месяца. Лимиты. Все же сами знаете, — сердито ответил Алферов.

— А я как раз не хочу этого знать. Мое дело — лечить. А уж обеспечить меня необходимым — ваше дело. Сегодня ночью поехал на сердечную астму. Кислорода нет. Морфия нет. Лазикса нет. Чем лечить?

— А вы, Сергей Андреевич, должны были вызвать бригаду. И у бригады должно быть все.

— Я был далеко в районе. Да и бригада не любит и боится ездить на сложные вызовы. Вот Всеволода Сергеевича я бы вызвал.

Это было уже вовсе неожиданно. Главное — тон Сергея Андреевича — требовательный, настырный. В последнее время все привыкли, чуть лебезя, просить, а тут нате вам — напор, а тут — обвинение.

— Но вы справились? Выкрутились? — чуть смешавшись, спросил Алферов.

— Я выкрутился, но в следующий раз могу и не выкрутиться.

— Но вы и сами виноваты. Уж кислород-то — ваша забота, Сергей Андреевич. Вы обязаны, я подчеркиваю это, обязаны проверить укомплектованность машины.

— Погодите, Олег Петрович, — не смог удержаться я, — как можно отвечать за машины, если у нас часто не бывает постоянных машин. Выездных единиц пять, а сегодня было только три машины. Вы посмотрите по журналу: на платформе пятнадцать минут лежала женщина без сознания, я сидел в этой вот комнате, знал, что она лежит в темноте и без сознания, и не мог к ней выехать — не на чем.

И вот тут случилось непредвиденное: вступила сухая, надменная наша Елена Васильевна.

— Нет, правда, Олег Петрович, машины меняются, так неужели нельзя, чтоб за аппаратуру отвечал кто-то один. Вот хоть старший фельдшер. Все равно ведь здесь сидит. Вот пусть и проверит, всюду ли есть кислород, — она явно нервничала и потому захлебывалась словами.

Как-то уж собрание докатило до конца, что-то там повнушал нам Алферов, но он был явно растерян, потому что все это было слишком уж неожиданно. То все привычная тишь да гладь, и вот тебе мальчик полез в бой, ну, с него что возьмешь — петух еще жареный не клевал тебя, но клюнет, клюнет, когда ты попросишь специализацию ли, летний отпуск или напомнишь про положенное тебе жилье. Но с него какой спрос? Нет спроса и с Всеволода Сергеевича, этот, известно, в каждой бочке затычка, да и обижен, что он теперь не первая скрипка в складном нашем оркестре, с ним тоже все ясно. Непонятно лишь поведение тишайшей предпенсионной Елены Васильевны. Ну, вот ей-то с чего возникать? Ох, аукнется, еще и как аукнется.

— Нехорошо, Всеволод Сергеевич, нехорошо, — с досадой сказал Алферов, когда мы с ним выходили из общей комнаты.

— Что — нехорошо? — удивился я.

— Нехорошо настраивать молодежь против меня, — как-то уж очень горько сказал он.

— Клянусь вам, я ни слова не говорил Сергею Андреевичу, — почему-то стал оправдываться я. Слишком уж много горечи было в его словах.

Главное — чистая правда, мы с Сергеем Андреевичем ни разу не говорили о своем заведующем (как-то мне и в голову не могло прийти жаловаться юному доктору на начальство).

— Я всячески поднимаю ваш авторитет, а вы мой роняете, — сказал Алферов.

— Да оставьте вы это. Не говорил, значит, не говорил. Он и сам, знаете, не глупый и не слепой.

— А я ведь хотел вас снова в бригаду поставить. Нехорошо! — с прежней горечью сказал он и ушел к себе.

Мимо проходила Елена Васильевна, голова ее была гордо вскинута — ну, победительница.

— Ну, вы даете! — восхищенно сказал я.

Она чуть повернула ко мне голову.

— А надоело. Стала противна сама себе. На старости лет суетиться из-за десятки к пенсии — надоело.

— Уважаю! — и я вскинул руки кверху.

Не скрою: несколько дней не покидала меня радость. А потому что, как я и предполагал всегда, есть на белом свете неизменные какие-то вещи — честь, там, достоинство, и когда они на твоих глазах берут в ком-то верх над трезвым расчетом, привычной покорностью, это не может не радовать.

Вот эта вдруг выпрямившаяся спина, вот этот чуть насмешливый, не без трагизма ожидания взор — а довольно, не принимаю этих правил и в дальнейшем играйте без меня. А я проживу по своим правилам, где чести и достоинству есть кое-какое место.

Но то были последние радостные дни. Потому что вслед за ними случился какой-то обвал, и чуть было не рухнуло все здание, которое я сам возводил много лет.

Потому что сразу после собрания Алферов взял курс на мое удушение. Другого слова я не подберу — именно удушение.

Тут я должен подробно описать все последующее дежурство. Вся штука именно в подробностях, в малостях наших профессиональных установок, вернее, в их вывертах.