Дмитрий Притула - Ноль три

Лукавить не буду, чувствовал себя униженным. Все-таки впервые в жизни меня высекли. Да при всех. Нет, я, понятно, не заблуждался, есть ли незаменимые или их нет, тут все понятно. Но вот так, за несколько минут сместить с привычной работы — и ничего не случилось.

Я-то любил иной раз объяснить, почему работа мне нравится. А потому как раз, что, по закону Паркинсона, достиг уровня своей компетентности. Не выше и не ниже. И на этом уровне я собирался держаться всю оставшуюся жизнь.

И я знал, что кто-то заплатит за то, что на вызов приедет не опытный врач, а Федорова. Она, несомненно, толковая, но, по-хорошему, ей еще три-четыре года поработать линейным врачом, потом пройти курсы кардиологии, вот тогда можно и спецбригаду возглавить. Ведь растеряется в сложном случае, а это все платы и платы. И что удивительно — платит-то больной, а не человек, затевающий эксперименты.

После смены все мы пошли в Дом культуры на торжественное заседание — близился медицинский праздник. Да, в Доме культуры, а не в красном уголке больницы, то есть торжественность по высшему разряду. Будет кто-то из городского начальства, и, следовательно, всех станут только хвалить, ругать не будут.

Так-то я на общебольничные собрания не хожу — и своих хватает. Но Алферов дважды строго всем велел быть.

А Дом культуры полон — на такие собрания ходят охотно. Во-первых, каждый ожидает благодарности, а во-вторых, это единственная возможность у женщин показать коллегам новые платья.

О, эта тишина в зале, когда начинают объявлять благодарности, о, это томление на лицах — а мне же когда? — и какие случаются обиды, сцены и упреки, когда благодарность не объявят. Вроде, смотришь, человек не честолюбив и в меру тщеславен, но каким же гневом пылают его глаза, когда он при всех выговаривает ближайшему начальнику, что вот-де, пашешь сутками, отдыха не знаешь, и жалобы, что характерно, ну, ни одной, и что же за это — шиш сплошной? Да, шиш сплошной. Вот теперь ночами вызывайте тех, кому шиш не вполне сплошной.

Но это позже, а сейчас шелест ожидания, ахи да охи в вестибюле — приехали-то люди из всех больниц района, ах, сколько лет и сколько зим, и прекрасно выглядите, и все такое.

Но вот все расселись, и наступила тишина, и занял место президиум — его никто не избирал, сели те, кому положено.

И вдруг, без всякого предупреждения на сцену вышел крепкий бритоголовый мужчина, и он с пафосом рассказал нам, как в военное лихолетье защищали наши места. Говорил он, надо сказать, хорошо, но все-таки по залу пошел шепоток — звали порадовать, а он снова про горестное напоминает.

Я сидел рядом с Колей, заведующим хирургическим отделением.

— Кто это? — спросил я.

— Председатель совета ветеранов. Им в каждом подразделении нужно провести собрание — отчет о проделанной работе. Мы уже собрались, так в другой раз нас и собирать не надо.

Мужчина выступал минут сорок (и хорошо выступал, повторю), а потом уже и наш главврач вышел. Ну, думаю, сейчас скорехонько к делу приступит. А он стал читать про достижения медицины. Да так, на удивление, убедительно, что я поддался его напору и вспомнил, какой была «Скорая помощь», когда я пришел впервые на работу.

Нет, что ни говори, а прогресс несомненный. Тогда было две машины — старый ГАЗ, на таких сейчас пьяных свозят в вытрезвитель, и старая же «Волга». В смене было два человека. Какие там бригады! Об аппаратуре мы и не слышали. Кислородная подушка и шины — вот вся наша аппаратура. Где-то там, в каких-то академиях, догадывались мы, люди смотрят ленты и по ним определяют, есть у человека инфаркт или нет.

А сейчас пять машин и кардиологические бригады, и наркозный аппарат, у меня в машине даже дефибриллятор стоит. Да каждый умеет делать электрокардиограммы. Нет, скачок невероятный, и это за жизнь одного поколения.

— Забавную западную книжку читал, — шепнул мне Коля. — Там сказано, что иногда начальником нарочно назначают убогонького.

— А зачем?

— Ну, это понятно. Мы-то привычно считаем его убогоньким, и вдруг на собрании он торжественно заявляет, что дважды два — четыре. Ну, мы и ахаем от изумления — вот те на, наш-то каков, убогонький-убогонький, а чешет, что твой академик.

— Ну, наш-то орел.

— О, орел.

Да, орел-то орел, но он все берет и берет разгон, еще и не думая переходить к конкретному полету, а я, напомню, после суток, и так меня сморило в торжественной темноте, что я клюнул спинку впереди стоящего кресла.

— Ну, не могу, — пожаловался Коле.