Хидыр Дерьяев - Вьюга

— Ты ведь знаешь, Пудак, мы не от рабов каких-нибудь род свой ведем, не от тех, что брошенного сухаря угрызть не могут и плачут, что у маменьки родной в водичке хлеб мочили, — мы ведь с тобой из игов, а потому нам свою кровь с чьей попало мешать не годится… — Солтанмурад-ага поднес ко рту пиалу и многозначительно помолчал.

Пудак Балда никогда не придавал значения своей родовитости и не очень-то понимая, к чему старик завел этот разговор, позволил себе пошутить:

— Да ведь настоящий иг, он какой: лицо светлое, глазки маленькие, носик кругленький, скулы широкие, борода редкая…

— Правильно… — подтвердил яшули.

— Так какие же мы с вами иги? Вон у вас какая бородища! А у меня нос горбатый! — Пудак потрогал свой заблестевший от выпитого чая нос.

— Вот из-за таких необдуманных слов, из-за легкомыслия своего и получил ты прозвище Балда, — сказал Солтанмурад-ага, раздраженный неуместной веселостью племянника, и выплеснул из пиалы остатки чая. — Известно тебе, что наш дед был приближенным Каушут-хана? Если бы в нем была хоть капля рабской крови, хан его и близко не подпустил бы! А борода, нос — это не имеет значения, это как аллах повелел…

Старик посидел, погладил чайник, налил себе чая в пиалу.

— Ну, а как у тебя дела?

— Да, слава аллаху, никто пока не пристает…

— Ну это хорошо, что не пристают… В колхозе не работаешь, а они тебя все-таки не трогают? А то ведь начальства сейчас хватает. Один себя бригадиром назовет, другой — председателем…

— А, ничего, яшули, как-нибудь отобьемся. А надо будет, и в колхоз пойду! Я ведь бригадиром был — нахвалиться не могли: всегда план перевыполнял. Все из-за красотки Бессир вышло. — Пудак кивнул в сторону Бес-сир, а та, сделав вид, что стыдится слушать вольные разговоры, поднялась и вышла. — Ходил я к ней по ночам, а Дурджахан, дурища, возьми да нажалуйся в сельсовет. Твердил ей, глупой: «Что, меня на двоих баб не хватит? И тебе, и ей буду мужем!», не согласилась…

— Жаль, что так получилось… Дурджахан не женщина, а кусок золота.

— Сам знаю… У Бессир тогда уж ребенок родился — не вырвешься. Объявили двоеженцем, прогнали из бригадиров…

— Соображать должен был. Ты знал, что большевики, как пришли к власти, сразу запретили двух жен иметь. А ты думал, раз бригадир, все тебе можно…

— Я считал, раз план выполняешь…

— Что план, раз ты ихний закон нарушил. Они за законами крепко смотрят.

— Нет, тут не в законе дело. Горбуш-ага на меня зуб имел, а он главный в партячейке. Если бы не Горбуш, ничего бы Дурджахан не добилась!

— Ну а ты как?.. — старик поглядел на дверь. — Не похаживаешь тайком к Джурджахан? — гость перешел на шепот.

— Нет, — так же шепотом ответил Пудак. — Не пускает. Ей ангел смерти милей, чем я.

— Ну как же так?.. У вас дочь выросла. Твоя ведь дочь.

— Понятно, моя. Я дочку свою люблю. Вот обновки ей покупаю… Только баба моя!.. — Пудак с досадой махнул рукой. — Запутался я с ней, как муха в паутине! Привез с базара китени, хотел дочке отдать, а она вцепилась и давай орать. Если б вы не пришли, и посейчас шло бы у нас сражение… Слава богу, хоть при вас про яшмак вспомнила.

— Выходит, розу ты бросил, колючку нюхаешь…

— Так оно и есть. — Пудак не договорил. Вошла Бессир, и мужчины перевели разговор на другую тему, Солтанмурад решил, что подошло время перейти к делу:

— Я, Пудак, не хочу у тебя рассиживаться, дома тоже гость ждет… Но сам понимаешь: ты мне не чужой, все мы одного рода, твоя честь — наша честь. За тобой уже есть один грех, но, как говорится, что было, то быльем поросло. Сейчас речь не об этом. Ты ушел от Дурджахан взял другую жену. Прежняя твоя из села уходить не захотела, жила среди нас, ребенка растила. Дочку вырастила, не приведи аллах сглазить, прекрасную, и ученая она, и собой видная… Вот я думаю, что пора девушку определять к месту. Ты отец, тебе первому об этом думать. Твое право…

— Конечно! — воскликнула Бессир, забыв, что на ней яшмак и встревать в мужской разговор ей никак не положено. — Сейчас такие времена, только прозевай! Скажет: «Учиться еду!» — и поминай как звали!

— Моя дочь никуда не поедет, — свирепо зыркнув на жену, пробормотал Пудак. — Посмеет волю мою нарушить, как курице голову откручу!

— Тут, Пудак, бесноваться нечего, — миролюбиво заметил Солтанмурад-ага. — Глупости делать не следует… Ты один раз уже погорячился, хорошо, простили тебя, а то бы в Сибири глаза открыл. Так что поменьше кричи, побольше думай. А что девушки благочестие теряют, это жена твоя верно сказала. Вон дочери Горбуша, обе в Ашхабаде учатся. Какие они мусульманки, если в одном доме с парнями живут? Он твердит, что, мол, спальни-то у них отдельные, а кто это знает: отдельные или не отдельные… Таких девок только керосином облить да сжечь! — старик глубоко вздохнул и погладил свою длинную бороду.