Хидыр Дерьяев - Вьюга

Некоторые ребята и даже учителя считали Сердара заносчивым, высокомерным. Он не был таким. Душа у него была добрая и отзывчивая, но, легко ранимый, он испытывал постоянную муку оттого, что сыт и одет, в то время как дома такая нужда.

Это угнетало Сердара, тяготило его, не давая жить весело и беззаботно, как положено жить человеку в его годы. Сердар постоянно чувствовал себя подавленным, а откуда это, он не в состоянии был понять.

Пройдут годы, Сердар многое поймет и узнает, многое сможет оценить по-другому и, сам того не заметив, освободится наконец от вечной своей озабоченности, как змея по весне освобождается от прошлогодней шкуры. И угаснет наконец огонь, день за днем испепелявший сердце подростка, и душа его птицей, сбросившей путы, свободно устремится ввысь. И Сердар оглянется на прежнюю свою жизнь, вспомнит детство, вспомнит все, что было пережито в те годы, и лишь тогда поймет он, откуда у него этот нелегкий характер. Но когда еще это будет, сколько утечет до той поры весенних вод, сколько промчит суховеев!..

Как-то в один из весенних четвергов, когда Сердар пришел домой, Меред посмотрел на него и спросил насмешливо:

— Чего это ты все надутый ходишь? Морда злая, голову опустил, словно бык, что с базара ведут! Чего киснешь?

— Хватит того, что ты веселый. Где бабушка?

— Где она может быть? Сплетничает где-нибудь у соседок.

— Не смей так говорить про бабушку! Наша бабушка не занимается сплетнями.

— Ну да! А чем еще женщина может заниматься? — Меред пренебрежительно махнул рукой и, взяв учебник, принялся деловито бормотать себе под нос урок.

Сердар с усмешкой следил за ним.

— Это твой сегодняшний урок? — спросил он, послушав немножко.

— Урок, а что?

— А ничего. Через четыре года дойдешь до того, на чем я кончил! Бросал бы лучше — моллы из тебя не получится. Чем время даром терять, взял бы лопату да бабке помог!

Меред злобно глянул на брата, но разразиться бранью не успел — возле кибитки послышалось громкое «чош!» — кто-то остановил осла.

В кибитку заглянул высокий пожилой человек.

— А что, старухи-то нет? — спросил он Мереда. — Я там пшенички привез — возьми, сынок. Хотел мукой, да говорят, на мельнице давка. Пойдем, возьми!

Меред вышел вслед за стариком.

— Да воздаст вам господь сторицей! — услышал Сердар смиренный голос брата. — Да возблагодарит вас аллах!

— Да воздаст он нам всем, аминь! Старайся, учись прилежно, моллой станешь!

С гордым видом вернулся Меред в кибитку. Увидев, что брат сидит закрыв лицо руками, испугался.

— Ты что? Что случилось? — Меред подбежал к Сердару.

— Ничего… Зачем он привез… эту пшеницу?

— Как зачем? Подношение!

— Подношение! Подаяние это, а не подношение! Вот до чего мы дошли. Милостыню… как нищим! Что мы, убогие какие-нибудь? Слепые? Хромые? Здоровые парни — и подаянием кормимся?..

— Ты чего, спятил? Молла Акым и так говорит, им, мол, подаяния не нужны, у них Сердар в советской школе учится! Хочешь, чтоб никто ничего не приносил? Чтоб бабушка с голоду померла?!

— Пусть! Пусть все помрем! Лучше с голоду сдохнуть, чем жить подаяниями!

— Я вижу, совсем… того… — Меред удивленно поглядел на брата и отодвинулся от него. — Дурак ты, что ли?

— Я не дурак. Это ты с придурью — подаянию радуешься!

— Просто не задаюсь, как ты. И мне нисколечко не обидно. Спокон веку люди помогают тем, кто учится в духовной школе, если в доме достатка нет. А кто же меня будет кормить? Бабушка? Или ты, может? Вроде не с чего. У вас там подношений не бывает.

— И хорошо, что не бывает! Мы не нищие!

— Ладно, кончай шуметь. Набрался ума у городских чернокнижников! Проку от твоего ученья!..

— Зато от твоего много проку! Моллой станешь. Всю жизнь подношения получать! — Сердар замолчал. Слезы душили его. Давили стены кибитки. — Ладно, — сказал он, вставая. — Жри свои подношения. Всю жизнь можешь питаться на дармовщину. А бабушка… А бабушке я не позволю!

И он ушел. Черная кибитушка печально глядела ему вслед проемом распахнутой двери, также как смотрела она вслед Перману, пропавшему где-то в песках…

Наутро в пятницу Сердар отправился на батрацкий рынок. Это был самый дальний, самый грязный уголок базара. Ночи стояли еще прохладные, но здесь уже с раннего утра роями носились мухи.

— Вот говорят, главный враг бедняка — брюхо. А эти тоже донимают… — отмахиваясь от жужжащих мушиных стай, сказал один из сидевших у стены мужчин — у стены рассаживались те, кто пришел наниматься в батраки.