Дэвид Зинделл - Хранитель Времени

– Э-э, – сказал он (за этот миг убийственный свет звезды подошел к нам еще на полмиллиона миль), – зачем нам волноваться на этот счет, если за двадцать пять лет может случиться что угодно: еще одна сверхновая, поближе, или землетрясение – да мало ли что. К чему трепать языком по поводу того, чего мы, возможно, даже не увидим? – Он вытер пот со лба. – Где этот проклятый послушник? Я хочу еще пива.

Меня тревожило подозрительное сходство между речами Бардо и Жюстины. Тревожило даже больше, чем сверхновая, поскольку было более насущной проблемой. Они, как мне казалось, улавливали мое беспокойство, но не придавали ему значения и тем усугубляли его. Я не был цефиком, но они, похоже, вот-вот могли начать копировать программы друг друга и даже жить по ним. Такая опасность грозит всем, кто делит кабину легкого корабля – так, во всяком случае, утверждают цефики и программисты. Ни одна пара пилотов, насколько я знал, еще не входила одновременно в одно ментальное пространство. Когда я намекнул на эту опасность и на свое беспокойство, Жюстсна расправила платье, чопорно выпрямилась и заявила:

– Ты не понимаешь.

– И не можешь понять, – подхватил Бардо.

– Ты ведь не цефик.

– Ясное дело, он не цефик.

– Он пилот.

– Возможно, лучший из всех когда-либо существовавших.

– И уж точно самый удачливый.

– Но этот пилот никогда не знал, что такое летать вместе… вместе с другом.

– К несчастью.

– Это неправильно, что пилотам запрещают путешествовать вместе.

– Глупое и устаревшее правило.

– С ходом времени правила следует менять.

– Люди не должны ломать себя, подстраиваясь под правила.

– Я бы и Хранителю Времени сказал то же самое, если бы он согласился принять меня.

– Но и он бы не понял.

– Нет, не понял бы.

– Хуже того, не захотел бы понять.

Они продолжали в том же духе довольно долго. Такие разные внешне, они все-таки были очень похожи. Незнакомый человек мог бы принять их за брата и сестру, содержащих в себе набор тех же хромосом. Когда он улыбался, она тоже улыбалась, и улыбки у них были одинаковые. Они одинаково смеялись над чем-то непонятным мне, улавливая, видимо, нечто смешное в мимике друг друга. Так у них и шло, слово за словом, мысль за мыслью, улыбка за улыбкой: один начинал излагать какую-то идею или программу, другой ее завершал. Бывало также, что программа прерывалась на середине и начинала проигрываться между ними обоими, так что невозможно было понять, кто какого мнения придерживается. Они перебрасывались пустыми словами, точно два яркоперых трийских попугая.

– Как можем мы объяснить Мэллори, что это значит – совместно пользоваться одним усиленным мозгом?

– Когда мы вместе, мы добавляем нечто новое…

– Да – к своим «я».

– Даже когда мы вне нашего корабля.

– А когда мы в нем, это совсем другое, это…

– Это не только прибавка к нашим «я».

– Это сотворение общего «я».

– Один плюс один равняется…

– Бесконечности.

– Или алеф-два по меньшей мере.

– Хранитель Времени оценит бы такой математический фокус, ей-богу!

– Наши отдельные «я» тоже бесконечны, как говорят цефики, но в одиночестве мы, так сказать, являемся пленниками меньшей бесконечности.

– Быть вместе в легком корабле… скажи Мэллори, что это такое!

– Это чудо.

– Но и страх тоже – ох, какой страх!

– Ты все равно проходишь сквозь гобелен, сотканньэй из девяти миллиардов нитей, и прикосновение каждой нити это… экстаз.

– Этого нельзя описать.

– Это ужасает на самом-то деле.

– Я не могу рассказать ему, как это бывает.

– Я тоже.

– Это самое лучшее, лучше ничего нет.

– Но за это приходится платить.

– Как и за все остальное.

– Расплата неминуема.

– Без этого нельзя.

Я чувствовал, что платой за это будет скорая смерть тех Бардо и Жюстины, которых я любил, если их совместные путешествия будут, продолжаться. Новый их гибрид «Бардожюстина» меня никак не устраивал. Наиболее глубинные, сокровенные программы еще действовали, но на них уже накладывались новые, покрывая старые индивидуальности, как позолота – трийский кубок. Их трагедия – я, впрочем, надеялся, что до трагедий все же не дойдет – заключалась в том, что новое блестящее покрытие нравилось им больше, чем стальная основа прежних «я». На самом деле они были влюблены не друг в друга, а в мысль о своей влюбленности. Я опасался, что скоро их глубинные программы отомрут окончательно и почвы для любви просто не останется. Имеют ли они право губить друг друга таким образом? Имеют ли они право, невзирая на свою присягу и законы нашего Ордена, создавать нечто новое за пределами своих «я»?