Дэвид Зинделл - Хранитель Времени

– Нет! – закричала Катарина и стала звать свою мать, умоляя Жюстину на языке Города спасти ее дитя.

– Видишь, – сказала Анала Жюстине, которая вывихнула себе плечо в тщетных попытках вырваться, – она говорит на колдовском языке – ее вина доказана.

– Она не ведьма! – вопила Жюстина. – Она скраер!

– Что это за слово? Мать сатинки заразилась от нее странными словами, и потому мы должны вырвать сатинке язык. Но сначала мы выколем ей глаза, чтобы сатинка не могла видеть нас с той стороны и насылать на нас порчу.

С этими словами Анала быстро, точно выковыривая ядрышко ореха, вонзила нож в глаз Катарины и повернула лезвие. Аккуратно вынув глазное яблоко, она вручила его Мулийе. Катарина сумела не издать ни звука, даже когда Анала вынула ее второй глаз. Только когда Анала велела Мулийе и Лилуйе раскрыть Катарине челюсти, та вдруг ожила и закричала:

– Мэллори, не убивай его!

Все это Жюстина рассказала мне после, когда дело было сделано. Но часть ее рассказа я могу подтвердить сам, поскольку видел это собственными глазами. В тот день нам с Бардо посчастливилось убить первого шегшея, и судьба распорядилась так, что я вернулся в пещеру раньше всех. Вряд ли кто-нибудь, кроме Катарины, ожидал, что мы вернемся так рано, но наши груженные мясом нарты мчались к пещере в то самое время, когда Анала делала свою мясницкую работу внутри. Помню, мороз был такой, что свежее парное мясо по дороге застыло. Казалось, даже небо замерзло, как глубокий синий океан, и воздух, как вода, усиливал звуки, превращая шепот ветра в пронзительный вой. Звуки, которые неслись из пещеры, я поначалу принял за щенячий визг, но, подъехав ближе, понял, что это кричит человек. Меня охватила паника, и я внезапно понял, в чем тут дело. Схватив свое окровавленное охотничье копье, я ринулся в пещеру.

Несколько женщин – не помню их лиц – попытались удержать меня, но я расшвырял их. (Одна из них, возможно, мягкая обычно Ментина, оцарапала мне щеку скребком – этот шрам и теперь при мне.) Бардо пыхтел, спеша за мной. Мы подбежали как раз в тот момент, когда Анала пыталась разжать Катарине зубы. У Катарины на губах была кровь. Кровь текла из ее вспоротого живота и обрубленных пальцев, кровь прожигала дыры в снеговой постели, кровь стояла в ее пустых глазницах. Мать, захлебываясь, пыталась рассказать мне о происшедшем. Я отшвырнул от Катарины Аналу, Мулийю и Лилуйе. Бардо освободил Жюстину, молотя женщин древком своего копья. Отогнав их, он наставил на них острие, а они, вооружившись ножами и скребками, свирепо глядели на нас, не зная, что делать дальше.

Я упал на колени, стараясь расслышать, что говорит Катарина, но зычный рев Бардо заглушал все остальное.

– Надеюсь, они не бросятся на нас, – сказал он мне. – Не думаю, что смогу убивать их.

– Тише! – рявкнул я и сказал так тихо, что только Катарина могла меня слышать: – Я тоже; я и того окаянного тюленя убил с трудом.

– Но все же убил, – прошелестела Катарина. – Это легко… но его ты не должен убивать, слышишь?

– О чем ты? – Я старался не смотреть в ее наполненные кровью глазницы.

– Тебе выбирать. Выбор всегда… – Она пребывала в своем скраерском мире, вновь открытом для нее ножом Аналы, и, возможно, впервые видела все в истинном свете.

– Я тебя не понимаю.

– Ты убил, но его не убивай, потому что он твой… о Мэллори, не будь же таким глупым!

– Катарина, я не…

– В конечном счете мы сами выбираем свое будущее, понимаешь?

– Нет…

– Да. – Она вновь превратилась в девушку, приносящую свой скраерский обет. – Отдавать, сострадать, воздерживаться… – А после она выдохнула так, словно ей надавили на живот: – Потому что ты никогда не умрешь. – Ее губы перестали шевелиться, и все вокруг стало неподвижным: грудь, ноги и льющаяся кровь. Она лежала, глядя сквозь черный каменный потолок в небо и в вечность своими незрячими глазами, окончив свои дни, как подобает скраеру.

Для меня кошмар только начинался. Кровь стыла у меня на губах и застилала глаза. Я поднял со снега тюлений нож Аналы. Мне следовало бы заняться телом Катарины – если бы я это сделал, наша с ней жизнь могла бы обернуться совсем по-другому. Но я не думал о ней – я вообще не думал, потому что превратился в зверя. Я ринулся к хижинам Манвелины, ища Аналу. Безумная мысль овладела мной: если я схвачу ее за шею и тряхну, как собака встряхивает гладыша, она вернет Катарине то, что отняла. Анала вышла из хижины с мамонтовым копьем Юрия, и я решил, что не стоит ее трясти. В конце концов, она не резчик; ничто уже не спасет Катарину и не вернет ее мне. Нет, я не стану трясти Аналу – я выколю глаза ей самой, чтобы она увидела, какое зло сотворила.