Барри Лонгиер - Мир-Цирк

Хамид потер подбородок:

– Таила, каким ты увидела цирк, если солдаты будут посещать нас? Ты увидела, что цирк возродится, не так ли?

Таила закрыла глаза:

– Я устала, Хамид. Оставь меня.

– Ты увидела, что он возродится.

– Да! – Это прозвучало так громко, что Таила сама вздрогнула. – Да, но только среди многого другого...

– Ты увидела наездников, канатоходцев, воздушных гимнастов, номера с крупными животными и хищниками, такими, какими они не были уже много лет: звезды манежа, гвозди программы...

– Хамид, не только это.

– Да, ты увидела не только это, Таила. Ты увидела, как предсказатели прячутся в палаточках в стороне от главной улицы: второстепенные номера. Гадать по руке и картам, говорить деревенщине то, что они хотят услышать.

На глазах старухи замерцали слезы.

– Старик, Алленби будет слушать только меня.

– А что, если я пойду к твоей дочери Салине? Ее уважают. Что увидит она? Что, если я обращусь ко всем великим предсказателям Момуса? Алленби не поверит капитану, но поверит он десяти, пятидесяти, ста предсказателям?

– Они увидят то же, что и я.

Старик пожал плечами:

– Может, и нет. Они моложе. Возможно, они увидят больше второстепенного номера.

Таила засмеялась:

– Ну и что же, по-твоему, они увидят, старый наездник?

– Думаю, они увидят, что со времен заселения Момуса предсказательство изменилось. Наездники, воздушные гимнасты, дрессировщики – мы те же, какими были. Но предсказатели изменились. Они выросли. Богатые предприниматели, мужчины и женщины, приходят к твоему столу, чтобы узнать будущее и составить планы. Вы переросли цирк. Думаю, они увидят это.

Старуха нахмурилась, потом пошарила под столом и вытащила прозрачный стеклянный шар. Положила его на стол и подкрутила лампу. Всего мгновение вглядывалась она в глубины стекла, потом закрыла глаза и кивнула:

– Я не заглянула за пределы этого видения. Пойми мою преданность предсказателям, Хамид. Я увидела это и...

– И солгала! – Хамид ухватился за край стола и встал. Он взял костыли, приладил их под мышки и повернулся к Тайле. – Ты скажешь Алленби?

Таила посмотрела в сердитое лицо старика:

– Да, я скажу ему. – Хамид заковылял к двери. – Хамид!

Он повернулся и посмотрел ей в лицо:

– Да?

– Мне стыдно. Но сегодня вечером у Алленби я видела старого калеку, готового уничтожить весь народ, только бы посадить сына на коня. Разве мой позор больше, чем его?

Хамид посмотрел на старуху, потом опустил голову:

– Нет, Великая Таила. Ты разобралась в моей душе лучше, чем я сам.

– Это мое ремесло.

Хамид посмотрел на нее и улыбнулся:

– Я должен тебе за визит?

Старуха улыбнулась и покачала головой:

– Нет, Хамид. По-моему, мы в расчете. Ты должен идти?

Хамид рассмеялся.

– Да. Хочу напиться как лошадь.

Алленби простился с Куулисом, Инспектором манежа, и оглядел трибуны, заполненные Егерями, штатскими и толпами возбужденных детей, смотрящими вокруг широко открытыми глазами. Арена была ярко освещена восемью прожекторами, предоставленными генералом Кааном взамен масляных ламп, а музыканты на оркестровой площадке играли энергичный марш, готовясь к параду-алле. Подошел Дисус, главный советник Алленби, и тоже остановился возле Арены.

– Чудесное зрелище, правда?

Алленби кивнул:

– Настоящее чудо, однако, человек, организовавший все это. Куулис рассказал мне, что Хамид затеял все это без единого мовилла в кошельке; а теперь погляди на собранные им номера и привлеченных зрителей.

Дисус пожал плечами и лениво махнул рукой на солдат:

– Если Хамид не может идти к Горе...

– Не заканчивай, если тебе дорога жизнь. Лучше найди нам места.

Ухмыляясь, Дисус поклонился и ушел договариваться о местах.

На верхнем ряду напротив входа опирающийся на костыли старик оглядел амфитеатр. Незадолго до начала программы Куулис стоял перед ним и качал головой.

– Все до единого проценты сборов пошли на еду, материалы и припасы. Я веду счета, Хамид. Несмотря на успех, ты не станешь ни на мовилл богаче.

– Я уже вознагражден, Куулис, – сказал он в ответ. Инспектор манежа пожал плечами и покачал головой:

– Дорогая цена за сантименты, друг мой.

– Дело не в сантиментах.

– В чем же твоя награда? Я не понимаю. – Куулис ушел, качая головой и поглаживая набитый кошелек.

Когда начался парад-алле, старик наклонился вперед, чтобы лучше видеть, как четыре брата в расшитых серебряными блестками трико на четырех белоснежных жеребцах первыми выезжают на Арену. Четыре брата, чьи сыновья и дочери, а потом и внуки будут наездниками.