Дэвид Вебер - В руках врага

Уголком глаза Томас Тейсман взглянул на гражданина контр-адмирала Турвиля. Рэнсом вызвала к себе Турвиля, Хонекера, Богдановича и Форейкер, когда Харрингтон еще не отконвоировали на планету. Тейсман на этой встрече не присутствовал, а увидев после нее Турвиля, обычно веселого и жизнерадостного, поразился его напряженному побледневшему лицу. Потрясенным выглядел и Хонекер. Правда, насчет Турвиля Тейсман засомневался, чего в этом напряжении больше: страха или ярости, а вот насчет Хонекера не было никаких сомнений: он был напуган. Не лучшим образом выглядели и Богданович с Форейкер: такие же бледные. Хотя начальник штаба владел собой лучше, чем народный комиссар, его окаменевшее лицо выдавало испуг, тогда как Форейкер явно обуревало желание рвать и метать. Разумеется, ей хватало ума держать себя в руках, однако отсутствие всякого выражения на продолговатом узком лице не могло замаскировать бушевавшего в голубых глазах пламени ярости.

Шаттл опустился на посадочную полосу, и Тейсман задумался о еще одном фигуранте разыгрывавшегося смертоносного представления, Уорнере Кэслете. Этого человека участь Харрингтон волновала еще сильнее, чем самого Тейсмана, волновала настолько, что он, ворвавшись в кабинет адмирала, наговорил в присутствии Ле Пика множество слов, игнорировать которые народный комиссар просто не имел права. Однако, судя по тому, что Уорнера до сих пор не арестовали, он все-таки пропустил их мимо ушей, а Тейсман, со своей стороны, чтобы уберечь офицера, отослал его проводить инспекцию сенсорных платформ по периметру системы. В сложившихся обстоятельствах и это можно было считать победой.

Челнок остановился, и едва отворился люк, адмирал понял, что БГБ уже прибрала пленных к рукам: все охранники были в черных мундирах, да и сам катер имел бортовой номер «Цепеша». Более того, караул на взлетно-посадочной полосе тоже был составлен из громил госбезопасности: ни флотских, ни морпехов нигде не было видно. Вооруженных до зубов костоломов, напротив, собралось видимо-невидимо. Впрочем, они никогда и нигде не появлялись в одиночку и без оружия, что недвусмысленно обозначало их отношение к народу, интересы которого эти люди якобы оберегали. Губы Тейсмана едва не скривились. Он боялся, что знает, почему сюда нагнали такую прорву охранников.

Покосившись в сторону, адмирал приметил Рэнсом, непринужденно беседовавшую с капитаном «Цепеша» Владовичем. Присутствие этого человека являлось для и так крайне взвинченного Тейсмана дополнительным раздражителем. Адмирал считал Владовича недостойным капитанского звания, ибо присутствовал на последнем предвоенном заседании аттестационной комиссии, отказавшей этому человеку в присвоении звания лейтенант-коммандера в… семнадцатый раз. Владович прослужил лейтенантом двадцать шесть стандартных лет – слишком много даже для флота, в котором получение звания выше капитанского обеспечивало лишь наличие связей с правящей кастой. Было совершенно очевидно, что карьера ему не светит, и он сам это понимал. Знания, опыт и профессиональная компетентность не позволяли командованию просто спровадить его в отставку, но явные садистские склонности делали его повышение неприемлемым. Владович ухитрялся изводить всех, кто оказывался в его подчинении, откровенно издеваясь над ними, но не нарушая при этом ни единой буквы Устава. Если Законодатели и могли закрывать глаза на подобное поведение, то только ради своих, и хотя Тейсман не раз возмущался кастовым подходом к флотской карьере, его радовал тот факт, что Владовичу не удалось высоко подняться по служебной лестнице. При этом сам Владович приписывал незадавшуюся карьеру исключительно отсутствию нужных связей и искренне считал, что выходцы из семей Законодателей не допускают его к ответственным постам исключительно из зависти к его знаниям и навыкам.

При старом режиме он так и прозябал бы в лейтенантах, но случившийся переворот открыл для него путь к продвижению в квазивоенных формированиях БГБ. При всех личных недостатках флотское дело он знал, а его рвение в выкорчевывании «врагов народа» вошло в легенду. Правда, получив под начало корабль и экипаж, он, похоже, так и не осознал, что это налагает на него особую ответственность. Владович не пользовался популярностью даже среди персонала БГБ. По слухам, он управлял кораблем как своей вотчиной, а к подчиненным, за исключением нескольких любимчиков, относился как к крепостным. При этом, прикрываясь демагогической трескотней насчет служения народу, капитан поощрял наушничество и усиленно настраивал одну часть команды против другой.