Марк Энтони - За гранью

– Ого! – удивилась старуха. – Вот уж не думала, что ты вытянешь именно эту. Одна черта – Рождение, другая – Дыхание, а третья – Смерть, рано или поздно ожидающая каждого из нас. Кое-кто, правда, даже ее способен уговорить подождать, – добавила она, многозначительно покосившись при этом на Фолкена.

– И что же они означают? – спросил Трэвис?

– А ты сам как думаешь?

Он пожевал губу и снова взглянул на бабку. Слова Грислы чем-то напомнили вчерашнее представление артистов Трифкина о конфликте Зимы с Весной и рождении Лета.

– Наверное, они символизируют конец, – неуверенно предположил Трэвис. – Или начало?

– Или то и другое вместе. Быть может, между ними вовсе и нет никакой разницы, а, малыш? Возможно даже, мои предсказа-тельные кости иногда все-таки лгут… – Грисла выхватила у него косточку и бросила обратно в мешочек, немедленно исчезнувший в складках ее невообразимых лохмотьев.

– Ты закончила развлекаться, ведьма? – холодно осведомился Фолкен.

– Закончила, о лорд Нетерпеливый, закончила! – Сухая рука колдуньи скользнула по все еще раскрытой ладони Трэвиса. – Прощай, красавчик, и знай, что уносишь с собой кусочек моего сердца, – издевательски захихикала Грисла и исчезла, растворившись в клубах дыма.

Ощущение чего-то теплого и влажного на коже заставило Трэвиса опустить глаза. На ладони лежал маленький кусочек сырого, сочащегося свежей кровью мяса. Вскрикнув от неожиданности, он отшвырнул его в грязь и брезгливо обтер руку полою туники.

– И чего она ко мне прицепилась? – спросил он в растерянности.

Никто не ответил Трэвису, но путь освободился, и они смогли наконец выехать из Кельсиора. Кони мерно цокали копытами по кое-где сохранившейся брусчатке древней дороги. Холодный осенний воздух пронизывали нити солнечных лучей, украшающие золотой филигранью голубую эмаль озерных вод. Отличный денек для начала путешествия!

– Как ты считаешь, что она имела в виду? – обратилась к Фолкену спустя некоторое время леди Мелия.

– Грисла? – Бард пожал плечами. – Вряд ли что-нибудь серьезное. Скорее всего просто решила позабавиться за наш счет. По опыту знаю, что основное занятие всех знакомых мне ведьм – затуманивать мозги простым смертным, получая от этого, помимо дохода, еще и удовольствие. Думаю, нет большой беды в том, что мы позволили старой грымзе минутку-другую всласть почесать языком.

Ответ Мелии ограничился коротким кивком, из чего трудно было понять, согласна она с выводами Фолкена или нет. У Трэвиса возник вопрос.

– Кто такая Сайя? – поинтересовался он, догнав остальных.

– Было бы правильнее спросить, что такое Сайя, – поправил бард, окинув Трэвиса пронзительным взглядом. – Полагаю, впрочем, что ее можно считать в некотором роде богиней.

– Как тех богов, о чьих таинственных культах вы разговаривали сегодня утром?

– Нет! – воскликнула леди Мелия с несколько удивившей Трэвиса горячностью. – Сайя не имеет ничего общего с культовыми божествами, равно как и они с нею!

Ответ ее мало что прояснил, но Трэвис, поразмыслив, решил не затрагивать больше эту тему, очевидно, не слишком приятную даме, судя по ее реакции. Они поднимались все выше к гребню окружающей долину гряды. Свежее дыхание ветра ерошило волосы на голове Трэвиса – такой же ветер налетал временами с гор на Кастл-Сити, тревожа душу мучительным томлением и смутным ощущением безграничных возможностей.

Бельтан оглянулся через плечо на оставшуюся далеко внизу цитадель.

– Вечером опять пойдет гулянка, только уже без нас, – заметил он со вздохом сожаления. – А ведь я за это время успел почти привыкнуть к Келу и его пирушкам.

Они перевалили через гребень и начали спускаться вниз по склону. Древняя цитадель скрылась из виду.

Остаток дня путешественники двигались на юг по пустынному и сильно заросшему травой по обочинам тракту Королевы.

Вскоре у них выработался определенный порядок продвижения. Бельтан периодически пришпоривал своего скакуна и вырывался далеко вперед, чтобы проверить, нет ли опасности. Мелия и Фолкен ехали бок о бок, часто склоняясь головами друг к дружке и обмениваясь негромкими фразами. Трэвис держался чуть сзади, стараясь не выказывать открыто жгучего любопытства, которое вызывал в нем их диалог. К несчастью, ветер дул в спину, и до ушей долетали только обрывки слов, из которых ничего нельзя было понять. Лишь однажды, когда ветер внезапно изменил направление, ему удалось подслушать что-то существенное. Говорил Фолкен: