Дара. Анонимный викторианский роман

Мод быстро перешла к делу — она предложила мне выйти на улицу подышать свежим воздухом: после трех или четырех танцев мы оба успели вспотеть. Я не был приучен к алкоголю, и сидр подействовал на меня довольно сильно — я лишь смутно помню, что Мод расстегнула мои бриджи и направила в себя мой член. Так я в первый раз узнал женщину. Впрочем, хотя я и знаю, что это произошло, но совершенно не помню как.

На следующее утро я проснулся с разламывающейся головой и отправился домой, совершенно не думая о Мод и о том, что между нами произошло прошлой ночью. Если не считать того, что она — крупная, полная девушка лет восемнадцати, я не мог припомнить ни одной черты ее лица и наверняка даже не узнал бы ее, если бы повстречал на следующий день. Господь милосердный сказал: «Бери, что пожелаешь, но плати за это». И поверьте, с тех пор мне пришлось очень дорого платить за это развлечение.

Спустя три месяца у нас на ферме объявились ее взбешенные родители, которые объявили, что я сделал их дочери ребенка. Мои добродетельные отец и мать, немного оправившись от шока, который они пережили, узнав такую новость, подробно расспросив, как это произошло, заверили родных предков Мод, что я поступлю, как подобает мужчине, и женюсь на их дочери.

Потрясенный и сбитый с толку неожиданными последствиями события, которое уже почти стерлось из моей памяти, я стоял как в воду опущенный не в состоянии осознать того, что они говорят.

Эта толстая, неповоротливая девушка была мне абсолютно чужой, а наши родители всерьез обсуждали дату и место свадьбы, на которой Мод станет моей женой. Женой, с которой мне предстоит делить интимные радости брака до конца моей жизни. Все это было похоже на ночной кошмар, от которого хочется поскорее очнуться и наконец убедиться, что это всего лишь сон.

Я обратился к дяде Эндрю, брату моей матери, надеясь, что он, всегда такой мудрый и рассудительный, сможет предложить какое-то другое решение этой проблемы, но все было тщетно. Он сидел перед камином, понурив голову, не принимая никакого участия в обсуждении деталей свадьбы и глядя в огонь, как будто языки пламени, лизавшие свежие бревна, интересовали его значительно больше, чем все эти разговоры. Своего дядю Эндрю я уважал и доверял ему больше всех на свете. Он был для меня источником знаний о мире, он дал мне то образование, которое у меня было, он научил меня ценить хорошие книги и отыскивать мудрость, упрятанную под их обложками. Хотя тело его было сломлено болезнью легких, часто прорывавшейся наружу приступами кашля, он не щадил себя, стараясь научить меня всему тому, что сослужило мне потом добрую службу.

Я безгранично верил ему — именно поэтому я от корки до корки прочитывал каждую книгу, которую он мне давал, и усердно учился под его руководством — но в эту минуту, когда я так нуждался в помощи и поддержке, он оставался безмолвным и отчужденным.

Я не знал, что подумать. Неужели этот человек, который любил меня так, как если бы я был его родным сыном, оставлял меня на произвол судьбы — судьбы, слишком ужасной, чтобы я мог в нее поверить?

Только после свадьбы, когда ко мне вернулись самообладание и холодная рассудительность, я понял, что у него не было никакой возможности предотвратить эту, с самого начала не сулившую ничего доброго, свадьбу. Много недель спустя он объяснил мне, что каждый из нас должен нести ответственность за свои поступки, и то, что я в тот момент был пьян, ровным счетом ничего не меняет. Теперь я понимаю, что неважно, пьяным я был или трезвым, — я сам погубил себя, когда взял то, что мне предлагали.

Незадолго до свадьбы я встретился со священником, которому предстояло исполнить обряд венчания. К моему удивлению, он просто обругал меня, не предоставив мне даже возможности защищаться. Он обзывал меня блудливым псом и прелюбодеем, и это еще не самые неприятные из тех определений, которыми он меня наградил. Распаляя себя все больше и больше, он сообщил мне, что я аморальный, беспринципный, растленный и прогнивший насквозь человек, жалкий грешник, которого Господь никогда не простит. Он потребовал, чтобы я ради спасения своей души встал рядом с ним на колени и вместе с ним молился об избавлении, о том, чтобы после смерти избежать геенны огненной.

Он говорил так мощно и убедительно, что я почти поверил ему и, сильно обеспокоившись судьбой своей души, обратился к дяде Эндрю, надеясь, что он успокоит меня, изложив мне более просвещенный взгляд на мой так называемый «смертный грех».