Дэвид Лоуренс - Белый павлин. Терзание плоти

Неудачное начало. Я смотрел, как тени становились все длиннее, и длиннее, как сверкала вода вдалеке, как запад постепенно окрасился в цвет золота… Наконец Летти спустилась вниз, со вздохом заявив, что устала.

— Ступай в столовую и выпей чашечку чая, — велела мама. — Я попросила Ребекку сразу заварить его, как только ты пришла.

— Ладно. Лесли придет позже. Полагаю — примерно в половине девятого, как он сказал. Показать ему то, что я купила?

— Мужчине здесь нечего смотреть.

— Мне нужно переодеться. Думаю, ничья помощь не понадобится. Пусть только Ребекка посмотрит на мои покупки… в другой комнате… и, Бекки, заверни их, пожалуйста, и положи мне на кровать.

Как только она ушла, Летти сказала:

— Ей это занятие понравится, правда, мама, ведь мои вещички такие прелестные! Мне нужно новое платье, мама, как ты думаешь?

— Делай, что хочешь.

— Полагаю, нужно; однажды вечером он сказал, что не любит блузки с юбками; он терпеть не может пояса. Я надену это старое кремовое, кашемировое; оно стало выглядеть очень миленько, после того, как я приспособила к нему новый шнурок. Эти фиалки приятно пахнут, правда?.. Кто принес их?

— Сирил принес.

— Джордж прислал их тебе, — сказал я.

— Ладно пойду сниму платье. И почему мужчины доставляют столько волнений?

— Эти волнения тебе нравятся, — сказала мама.

— О, разве? Какая досада! — И она побежала наверх.

За Хайклоузом солнце было совсем красным. Я встал коленями на подоконник и улыбнулся судьбе и тем людям, которые думают, что странные ситуации — это, как правило, плод нашего воображения, Солнце садилось за кедрами, медленно-медленно опускалось за деревьями, потом исчезло за холмом.

— Надо пойти, — сказал я сам себе, — сообщить ему, что она не придет.

Я прошел по комнате, обошел лестницу и направился к двери. Летти спустилась вниз, одетая в белое… то ли в кремовое… Она выглядела очень довольной, снова была бодрой, хотя все еще переживала дневные впечатления.

— Я приколю к платью эти фиалочки, — сказала она глядясь в зеркало и переводя взгляд с меня на свое отражение, которое словно освещало темную комнату.

— О, ты мне напомнила, — сказал я. — Джордж Сакстон хотел повидаться с тобой сегодня вечером.

— Чего ради?

— Не знаю. Они получили предписание покинуть ферму, мне кажется, он расчувствовался.

— О, ну… Он придет сюда?

— Он сказал, что если бы ты немножко прогулялась по лесу, то встретила бы его.

— Да! О, конечно! Ну, конечно, я не могу.

— Конечно, нет… если не хочешь. Между прочим, это его фиалки у тебя на груди.

— А, это… пусть остаются, это не имеет значения. Но зачем он хочет видеть меня?

— Не могу сказать, уверяю тебя.

Она посмотрелась в зеркало, потом на часы.

— Подумаем, — ответила она. — Сейчас только четверть восьмого. Еще три четверти часа… Но зачем ему это нужно? Понятия не имею.

— Впечатляет, не так ли? — спросил я с иронией.

— Да, — ответила она, глядя в зеркало. — Не могу идти в таком виде.

— Ну хорошо. Не можешь, так не можешь.

— Да и потом… скоро стемнеет. В лесу будет очень темно, правда?

— Да.

— Ладно, я дойду только до конца сада. Одну минуту… сбегай, возьми мою шелковую шаль из шкафа… надо торопиться, пока светло.

Я сбегал и принес шарфик. Она старательно надела его на голову.

Мы вышли и направились по садовой тропинке. Летти шла, аккуратно приподняв юбку над травой. В сумерках начал петь соловей. Мы ступали молча, огибая кусты рододендрона, на которых уже появились розовые бутоны.

— Не могу идти через лес, — сказала она.

— Обойдем по верховой тропе. — И мы обошли темный кустарник.

Джордж ждал. Я заметил, что он выглядел уже не так самоуверенно, как обычно. Летти перестала придерживать юбки и поплыла к нему. Он неуклюже ждал, осознавая, что выглядит несколько по-клоунски. Она протянула руку. В этом жесте было что-то великосветское:

— Видишь, — сказала она, — я пришла.

— Да… я думал ты не придешь… — он посмотрел на нее и вдруг улыбнулся, осмелев. — Ты вся в белом… ты, ты действительно очень красивая… хотя не так…

— О чем это ты?

— Да так… ну я думал совсем о другом… о картинах.

Она улыбнулась нежно, лучезарно и милостиво осведомилась:

— И насколько же я отличаюсь от всех этих образов?

— У них нет всей этой чепухи. Они откровенные.

— Но разве я не выгляжу мило со всей этой своей чепухой, как ты называешь? — И она, улыбаясь, сняла шелковый шарфик.

— О, да… так гораздо лучше.