Фэй Уэлдон - Род-Айленд блюз

Три недели Фелисити смотрела на Уильяма Джонсона, сидя против него за столом. Они открывали для себя друг друга и чего только не обсуждали: ее политические взгляды, потом его (ничем оригинальным они не отличались, просто он постоянно кипел от негодования), какую музыку любит она и какую он (тут они разошлись по поводу Вагнера, но это как раз естественное гендерное различие, так, во всяком случае, они себя убедили); она в молодости бросила Англию и уехала в Новый Свет, чтобы заново найти себя в Америке, земле обетованной; а он, когда ему было за тридцать, напротив того, вернулся в Англию, надеясь расстаться с прежним собой на родине Шекспира, но это ему не удалось, он встретил там Мэри, женщину, которая потом стала его женой, и увез ее в Америку. Он хотел детей, а она не хотела, у нее уже была дочь от предыдущего брака. Да, это она была на похоронах, Маргарет, мать сыновей Томми. Он ждет не дождется Судного дня, когда закончится великое дознание и все тайное станет явным: тут-то все наконец узнают, обижал он Эльзу или нет, был ли несправедлив к Маргарет, кто убил Кеннеди, что случилось с командой “Марии Селесты” и так далее.

— Вы что, в самом деле говорите о дне Страшного суда? — спросила она, тревожно встрепенувшись. Чего доброго, он из секты вновь рожденных христиан, только этого ей не хватало.

— Иногда приятно помечтать. Разве плохо, если бы там, наверху, кто-то держал все карты в своих руках. Великий игрок, великий небесный картежник.

Какой странный образ, но Фелисити не стала в него вдумываться. С каждым днем крепло доверие, росла надежда, у них обнаруживалось все больше сходства во мнениях, а порой и единомыслие; они чувствовали, что становятся ближе друг другу, избавляются от настороженности, она рассказывала ему о себе, разматывая нить жизни из настоящего в прошлое, потому что с годами ее жизнь складывалась все лучше, а он, у кого все получилось как раз наоборот, двигался из прошлого к настоящему, так им обоим было безопаснее. И оба, как ей казалось, старались отдалить тот день, когда придется признать, что они уже совсем не молоды. Даже в двадцать лет трудно преодолеть физическое расстояние, отделяющее от физической близости, ведь это настоящая проблема — как пересесть со стула на диван, переместиться с дивана на кровать. Проходит пятьдесят, шестьдесят лет, и сложности все те же. Она рассказала ему о себе далеко не все и не сомневалась, что он тоже о чем-то умолчал. Он не глуп и, как и она, в свои годы понимает, что какие-то признания лучше делать после близости, а не до, иначе никакой близости может просто не случиться. Им становилось все труднее разговаривать, наступали долгие паузы. Она стала беспокойной, даже раздражалась.

Чарли обычно стучал в окно, напоминая, что время истекло. Она стук слышала, а Уильям нет. Она понимала, что он глух как пень, только этим, наверное, и объясняются его молчания, никакой серьезной подоплеки у них нет, просто он не слышит, что она сказала. И зачем только она в самом начале решила хранить все в тайне, какая глупость. Почему Чарли должен быть непременно дома, когда Джой просыпается после своего послеобеденного сна, почему Уильям должен уйти до того, как появится сестра Доун, сгоняя обитателей “Чаши” в отряд для очередного штурма нынешнего дня. Она предложила Уильяму оставаться дольше, если он хочет, но он ответил, что ему надо быть в “Розмаунте” к сроку, он сидит с ребенком Марии, пока та забирает старших детей из школы. Кто такая Мария? Да так, одна из горничных в “Розмаунте”.

— Ей тридцать один, мне семьдесят два, — сказал он. — Я только и гожусь что в няньки.

А ведь Фелисити ни о чем его не спросила. Он уже научился читать ее мысли. Ей это не понравилось.

— А что вы делали до того, как появилась я? — спросила она. — Вы для меня загадка.

— Так, ничего особенного, — ответил он. — А вы?

— И я ничего особенного. Но женщина может себе позволить так жить, а мужчина — нет.

Он посмотрел на нее серьезно, словно бы споря с самим собой, потом сказал:

— Почему я всегда сижу против вас? А что, если нам сесть рядом на диване?

И, не дожидаясь ее ответа, развернул и подвинул диван, так что стол оказался перед ними и теперь, разговаривая, они могли прислониться друг к другу. Когда она прикоснулась к нему, ее словно ударило электрическим током, как будто она дотронулась пальцем до металлической накладки звонка, придя утром в офис первой. Если ковролин нейлоновый, а стены покрашены акриловой краской, разряд может отшвырнуть тебя в конец коридора — не повезло так не повезло. Она однажды работала в таком офисе. Пожаловалась на звонок и потеряла работу. А может быть, ее уволили потому, что босс хотел с ней спать, а она в кои-то веки послала его подальше. Как бы там ни было, искра проскочила и исчезла, какая-то часть энергии ожидания нашла выход. Может быть, и он почувствовал искру, но если и почувствовал, виду не подал. Пока ничего еще не было сказано. Может быть, она ошибается, может быть, он дразнит ее, жестоко играет ею. Может быть, она ведет себя как последняя идиотка, может быть, напридумывала бог весть что. Ей восемьдесят три года! Но ведь вот сидят они сейчас рядом, касаясь друг друга, все их изъяны при них, и ничего, вроде бы его это не оттолкнуло. Кожа на его руках, как и на ее, сморщилась, покрылась пигментными пятнами. Хотя ей показалось, что ее пятна заметно посветлели от новых кремов, которыми она сейчас пользуется. Это придало ей смелости. Она отважно подняла руки и показала ему. Рискнем!